Боспор Киммерийский и Великая степь - Юрий Алексеевич Виноградов
Первый период — вторжение. На этом этапе кочевники, продвинувшиеся с востока, активно захватывали новые территории для обитания. Несколько драматизируя ситуацию, С. А. Плетнева писала: «Кочевники надвигались, как туча, уничтожая все на своем пути»[150]. Задолго до нее более правдоподобную картину вторжения номадов нарисовал К. Я. Грот: «Степные кочевники, никогда не бывшие особенно многочисленными, делавшие свои нападения всегда конными полчищами и побеждавшие быстротою и неожиданностью своих наездов, могли действовать только на открытых и ровных местностях, а равно располагаться своими кочевьями в удобных для их образа жизни степных равнинах и низменностях»[151]. Иными словами, для своего обитания номады занимали привычную для них экологическую нишу.
Во время вторжения они перемещались без четких маршрутов кочевания, не имели строго определенных районов летних и зимних пастбищ, четко локализованных некрополей и т. д.[152] Неудивительно, что этот период, охватывающий 25–30 лет в истории кочевников, практически не находит отражения в археологических источниках, за исключением следов пожаров и разрушений на земледельческих поселениях, запустения некоторых территорий и т. д.; в степи с ним могут быть связаны лишь отдельные погребения номадов. С. А. Плетнева определяла этот период как время «нашествия»[153], другие исследователи склонны называть его «периодом завоевания» или «обретения родины»[154]. Такие определения вполне оправданны, поскольку пришельцам приходилось вести борьбу за обладание районом с прежними его хозяевами. Г. Е. Марков обоснованно считает, что во время больших переселений общество номадов закономерно переходило в «военно-кочевое» состояние[155].
Вполне очевидно, что передвижение кочевников на запад, их вторжение в Северное Причерноморье, как правило, приводило к дестабилизации военно-политической обстановки в регионе, накладывало заметный отпечаток на последующее развитие всех территорий, прилегающих к поясу степей. Можно предполагать, что во время вторжения основная цель пришельцев заключалась в уничтожении власти старой кочевнической аристократии и утверждении новой; рядовое кочевническое население, возможно, тоже частично уничтожалось, но, скорее всего, просто обкладывалось данью или инкорпорировалось в состав орды пришельцев, постепенно растворяясь в ней[156]. Войны кочевников, однако, совсем не ограничивались лишь степными территориями, в них так или иначе включались соседние земледельческие народы (в древности, разумеется, и греческие колонии), над которыми новые хозяева степей стремились установить свой контроль. Именно тогда, как представляется, дестабилизация военно-политической обстановки в регионе достигала максимальной степени напряжения.
Номады в своих отношениях с оседлыми народами и государствами на этом этапе могли придерживаться весьма жесткой линии поведения, которую прекрасно выразил один из монгольских аристократов после завоевания Китая. Обращаясь к Чингисхану, он заявил: «Хотя завоеваны ханьцы, но [от них] нет никакой пользы. Лучше уничтожить их всех! Пусть [их земли] обильно зарастут травами и деревьями и превратятся в пастбища»[157]. Весьма показательно, правда, что великий хан не поддержал столь радикальной точки зрения.
«Новые номады», как уже было сказано, полностью утверждали свою гегемонию приблизительно через четверть века после вторжения, тогда им удавалось установить «нормальную» систему эксплуатации подвластных территорий, взимание дани с подчиненных земледельцев и т. п. На этой стадии кочевники уже не были однозначно заинтересованы в дальнейшем продолжении войн, по крайней мере, на «своей» территории, и, таким образом, военнополитическая ситуация в степях постепенно стабилизировалась, что знаменовало начало нового исторического этапа[158].
Второй этап в истории кочевников можно именовать этапом стабилизации. Для него в первую очередь характерно то, что у номадов уже были выработаны правила взаимоотношений с соседними земледельческими народами, сложились стабильные маршруты сезонных передвижений, постоянные
районы летних и зимних пастбищ, сформировались родовые кладбища и т. д. Как правило, такие перемены достаточно благотворно сказывались на положении земледельцев, поскольку фиксированная дань, которую те вынуждены были выплачивать номадам, конечно, была лучше откровенного грабежа. Разумеется, этот этап нельзя считать подобием некой идиллии. Кочевая аристократия по вопросу эксплуатации подвластных племен вряд ли всегда имела единую, тем более удовлетворяющую эксплуатируемых, точку зрения. К примеру, среди Чингизидов одна группа рассматривала земледельческое население как объект периодических грабительских походов, другая предпочитала более цивилизованные методы поборов[159]. В последнем случае очень многое зависело от форм и размеров взимаемой номадами дани[160]. Однако при всей сложности и неоднозначности возникавших ситуаций этап «завоевания родины» в истории взаимодействий кочевников с земледельцами можно назвать конфликтным, а этап стабилизации — относительно конструктивным.
Третий этап определяется как кризисный. Кризисные явления проявлялись в прогрессирующем разрушении экономической системы и социальной структуры кочевнических обществ степей Северного Причерноморья. Усиление имущественной дифференциации приводило к тому, что часть кочевников (обедневшая) начинала оседать на землю и переходить к занятию земледелием, а другая (богатые семьи) продолжала кочевать. Об оседании кочевников на землю (седентаризации) необходимо сказать особо[161]. Дело в том, что в обычной ситуации кочевник порой был вынужден браться за плуг, но, получив урожай, он стремился немедленно обменять его на скот и вернуться к кочеванию[162]. Если же седентеризация приобретала большие масштабы, т. е. значительная часть кочевников, занявшихся земледелием, в силу ряда причин уже не могла возвратиться к ведению скотоводческого хозяйства, то это свидетельствовало о системности кризиса в степях.
О масштабах седентеризации на этом этапе можно судить по рассказу арабского автора ал-Омари о Дешт-и Кыпчак (половецкой степи): «До покорения (этой страны) татарами она была повсюду возделана, теперь же в ней (только) остатки этой возделанности»[163]. Некоторые исследователи считали эту оценку не более чем пессимистическим преувеличением[164]. Действительно, преувеличение здесь, скорее всего, присутствует, но не слишком большое. Г. А. Федоров-Давыдов показал, что половцы действительно знали временную оседлость[165], все проявления которой были уничтожены монгольским завоеванием[166]. Такая ситуация в истории степей Северного Причерноморья, как представляется, была достаточно типичной
