Боспор Киммерийский и Великая степь - Юрий Алексеевич Виноградов
На Западе такое положение оказалось связанным с теоретическими представлениями «новой» археологии, возникшей в конце 60-х гг. прошлого столетия и по существу демонизировавшей и мистифицировавшей идею миграций[184]. Многим сторонникам «новой» археологии до сих пор представляется, что миграционные трактовки являются слишком простыми для решения сложных проблем развития человеческих сообществ; с их помощью подобно deus ex machina слишком часто легко объяснялись все эпизоды культурных изменений, вообще-то очень трудные для объяснения[185]. Подобные весьма серьезные сомнения в универсальности теории миграционизма привели к тому, что от нее вообще почти отказались, тем самым в очередной раз «выплеснув из ванны вместе с грязной водой и ребенка». Л. С. Клейн по этому поводу справедливо заметил, что «критикуя миграционизм и диффузионизм за то, что они превращали идеи миграции и диффузии в отмычку для интерпретации любых изменений в культуре, незачем чураться самих явлений миграции и диффузии»[186]. Тем не менее, по существу только в последние годы в западной науке миграционные объяснения стали иметь вес при оценке дисконтинуитета в развитии археологических культур, в особенности при изучении территориального распространения комплексов материальной культуры[187]. Следует подчеркнуть, однако, что теоретическое осмысление подобных явлений не мешает западным ученым под миграциями часто понимать совсем не перемещения народов, а характерную для современного мира мобильность населения[188].
Вновь возвращаясь к ситуации в степях Евразии, необходимо признать, что одним из важных последствий неоднократного проникновения различных кочевых народов на новые земли, в том числе и в Северное Причерноморье, было формирование здесь весьма пестрой этнической картины. Чрезвычайно характерным в связи с этим является описание Геродота (рис. 2), попытавшегося разделить местные народы на скифские и нескифские (Herod. IV. 17–22), в меньшей степени в этом плане информативны этническая карта Страбона (Strab. VII. 17) и текст ольвийского декрета в честь Протогена (IOSPE. I2. 32), но и они весьма показательны. По свидетельству Геродота, скифы царские даже проживали чересполосно, т. е. в двух различных, разделенных немалыми пространствами районах (Herod. IV. 20; 22. 3). Такая чересполосица, впрочем, была характерна не только для степей Северного Причерноморья[189]. Обозначенная ситуация ставит перед археологами, исследующими степные памятники, очень непростую задачу. Выделение археологических культур, групп или даже этнодиагностирующих признаков, которые можно было бы уверенно связать с конкретными кочевыми народами, представляется в высшей степени сложным. Об этнической атрибуции многих археологических памятников, особенно тех, которые находятся в зоне пограничья или относятся ко времени миграций («завоевания родины»), споры в научной литературе не утихают и, по всей видимости, никогда до конца не утихнут.
Рис. 3. Киргизские юрты (по: Толстой, Кондаков 18896)
Материальная культура номадов вообще весьма специфична, по понятным причинам она в основном должна состоять из предметов компактных, легких, удобных для транспортировки. Великолепный пример такого положения — знаменитое жилище кочевников, разборная юрта (рис. 3)[190]. Весьма своеобразными должны быть и оставленные ими археологические культуры; в свое время Г. Чайлд посчитал эти культуры почти невидимыми или неуловимыми[191]. Естественно, такая характеристика не может относиться к курганным некрополям номадов, а вот места их стоянок археологически выявляются с большим трудом. Основным археологическим материалом для интересующего нас времени, безусловно, является древняя керамика. В отношении нее специальные наблюдения убедительно демонстрируют, что кочевниками керамическая посуда использовалась не столь интенсивно, нежели обитающими на сопредельных территориях оседлыми народами, и набор ее у них был намного скромней[192].
Еще одно важное обстоятельство, на которое следует обратить внимание в связи с существующими в современной археологической науке трактовками миграций кочевников, заключается в том, что исследователи пытаются определить «прародину» тех или иных народов, появившихся в степях Северного Причерноморья, почти не уделяя внимания огромной сложности этого исторического явления. По понятным причинам ученые стремятся найти такие районы или археологические культуры, из которых вместе с переселенцами на запад могли распространиться характерные для номадов северного Понта типы погребальных сооружений, формы керамической посуды, детали боевого снаряжения и т. д. В общем, такой подход дает основание достаточно уверенно считать, что движение определенных типов артефактов по степному коридору в основном осуществлялось с востока на запад[193]. В остальном же приходится признать, что археология в большинстве случаев не дает надежных оснований для определения районов, из которых эти миграции происходили. В принципе, мне неизвестны примеры того, чтобы культура восточных номадов была перенесена на запад в неизменном виде, без каких-либо потерь и трансформаций[194]. В этом, собственно, и кроется главная причина невероятной сложности рассматриваемой проблемы.
Некоторые трактовки миграций кочевников Евразии с востока на запад, существующие в современной науке, в ряде случаев представляются несколько механистичными. Многие исследователи как будто полагают, что во время движения номадов на новую родину непременно устремлялся весь этнос, во всяком случае, его значительная часть, и результатом такого движения непременно должен стать перенос на новое место целого культурного комплекса, представленного на территориях старого обитания. Упоминавшийся выше И. И. Мещанинов, возражая против такого понимания, почти 100 лет назад писал, что медленные миграции, которые он отличал от нашествий, с более или менее долгими остановками и дальнейшим движением не могли сохранить «целостность народной массы». По его словам, «вышли одни, а дошли другие»[195], и с этим положением трудно поспорить. Тем не менее, и в наши дни некоторые исследователи по-прежнему ищут проявления идентичности археологических культур в глубинах Азии и в степях Причерноморья и, естественно, не находят их[196]. Л. С. Клейн, критикуя такой подход, назвал его
