Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова
Размышления проповедников о праведной жизни и мученической кончине Александра II позволяли им говорить о значении события 1 марта 1881 года для самого покойного императора, его бессмертной души. Признание убитого мучеником и страстотерпцем вело к двум немаловажным последствиям: определению награды, которой его после смерти удостоит Бог, и почитанию его на земле. Первый вопрос решался в соответствии с Писанием:
Тот же, кто приходит и от скорби великия, еще же и от подвига необъятного ради народа великого, и на сем подвиге душу свою положил за люди своя: что убо ему будет? — больше сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя […] Самим Христом Господом сказано только: велика будет награда на небесах?.[261]
В каком-то смысле мученическая кончина была даром государю за праведную жизнь: она давала возможность, «омыв себя от немощей ветхого человека собственною бренною кровью, улететь в небо чистым тихим светом кроткого Ангела Божия»[262]. Еще доступнее эта мысль выражалась в брошюре «Венок на гроб Государя-Освободителя»: «Бог, любя Его, послал Ему и небесный чин, соответственный с Его земным чином»[263]. Как доказательство особой милости Господа один из пастырей назвал день и час кончины императора: тот умер в 3 часа дня — час смерти Христа, в воскресенье, т. е. день Христова Воскресения[264].
Второй вопрос был гораздо сложнее. Он выходил за границы проповеди, произносимой здесь и сейчас, затрагивая не только канонические установления, но и политические вопросы. Наставляя паству, проповедники говорили: нужно молиться, чтобы Господь сопричислил убитого государя «к сонму святых мучеников, страстотерпцев, подвижников, положивших жизнь свою за Веру и Отечество, за любовь к Правде Божьей и всему человечеству»[265]. Но от этого наставления был только один шаг до того, чтобы объявить, что Александр II уже причислен к лику святых мучеников. Этот шаг означал лишь одно: вместо того чтобы молиться за него, необходимо молиться ему как предстателю за Русскую землю: «Он в мученическом венце стоит перед Престолом Всевышнего и молится за свой неблагодарный народ»[266].
Этот шаг делался, и делался неоднократно, о чем свидетельствуют разнообразные источники. Анонимный автор брошюры «Венок на гроб Государя-Освободителя» закончил свой труд словами: «Молишься этак за душу Его — а потом и прибавишь: “Мучениче Александре! Моли Бога за нас!”»[267] Анонимный корреспондент московского генерал-губернатора не просил, а требовал объявить всем, что император «причислен к святым мученикам и многострадальцам»[268]. Известны случаи крестных ходов с портретами Александра II вместо иконы[269].
Представляется маловероятным, чтобы вопрос о канонизации убитого императора ставился в это время всерьез. Препятствием служила даже не столько политика Русской православной церкви, канонизировавшей за весь синодальный период до воцарения Николая II только пять святых, причем с большими сложностями и долгими прениями[270]. При отсутствии церковных соборов и патриарха решение о канонизации должен был принимать Святейший синод, а утверждать император. Обер-прокурор Синода К.П. Победоносцев вовсе не видел в Александре II образца святости и не скрывал свою неприязнь ни при его жизни, ни после смерти. Его отношение к образу царя-мученика можно выявить благодаря переписанному им для Е.Ф. Тютчевой анонимному письму, полученному Александром III. Неизвестный автор, в котором К.П. Победоносцев предположил духовное лицо, перечисляя восхваления Александра II («Шлются на выставку людской молвы песни, гимны, строятся часовни, церкви, человеколюбивые заведения»), порицал их, поскольку император «пострадал не за Церковь, не за крест, не за христианскую веру, не за правое дело»[271]. Судя по тому, что обер-прокурор взял на себя труд сделать обширные выписки из «так энергично написанного» письма, он разделял мнение анонимного автора. Таким образом, Синод в лице обер-прокурора едва ли мог принять решение о канонизации монарха. Еще сложнее обстоит дело с императором Александром III: трудно представить его утверждающим причисление своего отца к лику святых.
Кроме канонического права и личностных факторов немаловажную роль играли в этот момент политические мотивы. В том же письме неизвестного духовного лица обличалась не только идея святости Александра II, но и цель тех, кто поддерживал этот культ. Он предлагал сравнить великие дела и «не неожиданную, не случайную смерть» от руки «распущенного народа» и утверждал, что вся шумиха вокруг царя-мученика поднята с одной целью: «…злые, подлые люди хотят, чтобы и твое [Александра III. — Ю.С.] правление было слабо»[272]. Р. Уортман связывает отказ от культа убитого императора с радикальной сменой репрезентаций монарха и разрывом с предыдущим царствованием, предпринятыми Александром III[273]. Мученическая смерть императора могла служить для обоснования «незыблемости самодержавия», но новая власть едва ли готова была видеть в осуществлении великих реформ подвиг истинного христианина и «крестный путь» Спасителя тогда, когда начиналась эпоха контрреформ.
2. Образ террориста в речах проповедников
При истолковании событий 1879–1881 годов как «наказания нерадивого народа» и «прославления» благочестивого монарха вопрос о том, кто такие террористы, отходил на второй план. Разумеется, их нельзя было рассматривать как орудия Божьего промысла, но в то же время их покушения могли быть замышлены и совершены только при «попущении» Провидения. В характеристике, дававшейся священниками народовольцам, наблюдается смешение традиционных религиозных доктрин и светского понимания. В террористах можно было увидеть «слепые орудия сатаны», «адские силы», «антихристовых предтеч», которые своими поступками «изобличают себя в принадлежности к темному царству миродержателя века сего»[274]. Протоиерей Иоанн (Палисадов) даже давал практические советы, как узнать «нигилистов»: у них нет крестов и образов, а у некоторых, «как у Каина, даже на лице имеется какая-то печать отвержения»[275]. Большинство священнослужителей,
