Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова
В качестве риторического приема, использовавшегося для описания террористов, нередко использовались зоологические метафоры, имевшие два различных источника. Такие характеристики революционеров, как «лукавые и ядовитые аспиды и василиски, кровожадные и безмерно лютые звери в человеческом образе», «змии и львы»[276], восходили к Библии, подчеркивали принадлежность их к «темным силам». Наряду с ними в проповедях встречается описание террористов не как зверей или чудовищ, а как людей, утративших человеческую природу, «озверевших»[277].
«Одичание» и «зверонравие» террористов пастыри напрямую связывали с распространением «лжеучений», под которым подразумевались не одни только социалистические идеи (такое понимание было характерно для светских деятелей), но материализм в целом. Современная наука казалась священникам «язычеством», поскольку отвергала идею Бога-Творца и заменяла его материей, «приписав ей творческую силу»[278]. Оставляя Бога, человек лишался нравственных ориентиров: «От людей, которые в теории породнились с зверями [намек на теорию Ч. Дарвина, которая понималась как теория происхождения человека от обезьяны. — Ю.С.] и начали жить по-звериному, нечего было и ожидать, кроме проявлений дикого зверства»[279]. Эта мысль наиболее последовательно выражена в Слове протоиерея Михаила (Некрасова): «Человек, прототип которого обезьяна, по существу своему есть враг человеческого общества, […] что доказывают нам наши крамольники, рвущиеся убивать из-за угла»[280]. В черных красках рисовался образ жизни «нигилистов»: они «предаются своеволию», «законы как церковные, так и гражданские не уважают, и между ними царит полная безнравственность»[281]. Страшнее этого внешнего проявления «атеизма» было для священников душевное состояние «крамольников», «искалеченных умственно и извращенных нравственно», которые совершают преступления «не только без жалости, но с непонятною жестокостью», «истинное добро стало для них непонятно и ненавистно», «убийство для них геройство»[282].
Проповедники настаивали, что «лжеучения» появились не на русской почве, но были занесены с Запада, «где уже давно тайна беззакония деется между сынами противления, забывшими Бога и совесть.
Оттуда, из этих нечестивых общин, распространившихся по Европе, занесено к нам злое семя, которое пустило у нас корни, взросло в ветвистое дерево и породило такие горькие плоды»[283]. Епископ Уфимский Никанор (Бровкович) 15 марта 1881 года в поучении развернул историю «крамолы», начав ее с Французской революции и доведя до начала царствования Александра II, когда «“с того берега” начертана и распространена по России ужасающая программа разрушения, […] в основу которой положено чудовищное утверждение, что все мы […] отжили»[284].
В разъяснениях священниками цели покушений, которую ставят перед собой террористы, можно увидеть почти незаметные в других вопросах различия, обусловленные тем, какой аудитории проповедь предназначалась. Сельские пастыри предлагали прихожанам фантастические версии «программы» террористов, делая упор на уничтожение веры и законного монарха[285]. Объясняли они и прямую опасность от торжества «крамолы», желающей «опорочить наших жен и детей, чтобы расхитить наше имущество и переворотить все вверх дном»[286]. С образованной паствой проповедники говорили иначе, предполагая знакомство слушателей хотя бы с основными социалистическими идеями. Констатируя факт, что преступники, с их точки зрения, желают общего блага, проповедники стремились максимально полно обнажить совершаемую всеми последователями «лжеучений» ошибку: «Учение их о коренном источнике бедствий человечества, о средствах к его уничтожению и о главной цели человеческой жизни — атеистично»[287]. Заменив веру социализмом, «помешавшись на мысли о политическом и общественном переустройстве России», террористы не могут трезво оценивать действительность, поскольку «потеряли способность правильного понимания всех вещей, соприкасающихся с этою мыслью»[288]. «Цель их преступных действий — устроить партии, поселить раздоры в обществе, обокрасть казну и уничтожить всякую власть над собою. Отвергая власть над собою, сами стремятся властвовать над другими», — говорил законоучитель Введенской прогимназии Садоф (Ставровский)[289].
С церковных кафедр раздавались не только слова проклятия цареубийцам и обещания кары земной и небесной[290], но и слова сожаления. Хотя в послании Синода, опубликованном 18 апреля 1881 года, опровергалась принадлежность террористов к русскому обществу[291], для многих проповедников это было не так. Очень часто они описывались как «наши братие, хотя и заблудшие»[292], еще чаще — как «дети» русского общества. Тот факт, что «дети наши уходят на стези строптивые, готовятся поднять свои руки и на нас, как подняли, как не раз поднимали наши же дети, дети русских даже хороших отцов, свои святотатственные руки на Христа Господня, на Отца Отечества»[293], был трагедией для церкви, которая испытывала жалость к «блудным детям России» и надеялась на то, что даже цареубийцы еще могут возвратиться к Богу и «обличаемые совестью», покаются и скажут: «Согре-шихом, предавши кровь невинную!»[294]
Признание террористов «детьми» русского общества со всей остротой ставило перед проповедниками проблему: каким же должно быть состояние этого общества, если из него выходят цареубийцы. Обличение пороков исходило из аксиомы: «Здоровое общество, конечно, не породило бы таких уродов: у здоровых родителей и дети здоровы»[295].
3. «За наши вины прогневался Господь»
В своих речах священники уделяли много внимания «нестроениям» русского общества, которые в этот момент были предметом оживленных дискуссий в печати и среди образованных людей. Протоиерей Василий (Рождественский) 29 мая 1880 года в проповеди прямо сослался на опыт изучения общественных «недугов», имеющийся у печати[296]. Признавая существование проблем в административной сфере, школьном образовании, семейном воспитании и пр., церковь видела их первопричины совсем не там, где желали найти их журналисты. Анонимный автор статьи «Главный источник всех наших зол» высказал убеждение, что за всеми внешними причинами появления «крамолы» лежит одна главная — «мир идей и понятий»[297]. Духом материализма были заражены не только террористы, но все русское общество, переставшее верить в Бога и церковь[298]. Вновь и вновь обличая симптомы безверия («уставы Церкви называют выдумкою “попов” и Святые Тайны религии получают кличку невежества»[299]), проповедники утверждали, что именно в них кроется причина появления «нигилизма» у «детей». «Вера наша заменилась безверием, родительская власть в презрении, Церковь Божия в запустении, Праздники и Посты Святые в непочтении» — так видел общее состояние протоиерей Виктор (Бондаков)[300].
Особое внимание проповедники уделяли положению семьи. С одной стороны, это было вызвано тем, что церковь традиционно оберегала семейно-нравственные ценности, бывшие одним из оснований христианства. С другой стороны, после покушения 19 ноября 1879 года сам император Александр II обратил внимание «отцов семейств» на воспитание юношества. Проповедники констатировали отсутствие должного воспитания и
