Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова
Более важным, чем сходство обстоятельств или действующих лиц двух событий, сравнивавшихся в проповедях, было для священников родство жертв — Царя Иудейского и императора всероссийского. Говоря об Александре II в проповедях, пастыри создавали образ идеального правителя, обладавшего «великими нравственными достоинствами и государственными заслугами»[240], «невиновного перед своим народом, Благодетеля подданных, Освободителя миллионов людей»[241]. «Благосердный, кроткий, любвеобильный»[242], Александр II являл собой пример истинного христианина, и потому его смерть была «безвинной». Другой проповедник спрашивал: «За что Ты, добрый Государь, так жестоко пострадал […]. Что ответили бы они [цареубийцы. — Ю.С.], если бы сам почивший Страдалец восстал от одра смертного и спросил: Людие мои, что сотворих вам?»[243]
Последняя фраза, появившаяся во многих проповедях после 1 марта, позволяла провести прямую параллель между Александром II и Христом. Она является частью восьмого гласа двенадцатого антифона, звучащего во время службы в Великий четверг. С креста Христос обращается к иудейскому народу:
Людие Мои, что сотворих вам? Или чим вам стужих? Слепцы ваши просветих, прокаженный очистих, мужа, суща на одре, возставих. Людие Мои, что сотворих вам? И что Ми воздасте? За манну желчь: за воду оцет: за еже любити Мя, ко Кресту Мя пригвозидисте[244].
Эти слова антифона давали возможность перейти к перечислению благих деяний императора и в то же время оттеняли их несоответствие страшной его смерти. Как Христос напоминал иудеям добро, сотворенное им, так и государь, по мнению проповедников, мог сказать, обращаясь к своему народу:
Я призвал из крепостной тяжкой зависимости к свободе двадцать миллионов ваших братьев. Не это ли кровная моя вина перед вами? Я призвал вас всех к образованию, положил начала вашего самоуправления, Я сохранил славу вашу перед другими народами, Я возвысил ваше благоденствие, Я призрел многих ваших сирот, Я простирал вашу любовь к братьям вашим по крови и языку, — не в этом ли мои вины перед вами?[245]
Разумеется, главными деяниями Александра II в изложении священников были «великие реформы». В «Сказании в память в Бозе почившего Государя Императора Александра II», опубликованном в издании «Кафедра Исаакиевского собора», шесть ангелов, сопровождающих душу монарха, рассказывают о его заслугах перед престолом Бога. Среди этих заслуг названы отмена крепостного права, судебная реформа и отмена рекрутской повинности[246]. Очевидно, что священники, обращаясь к истолкованию реформ, повторяли уже сложившуюся официальную трактовку. Р. Уортман в книге «Сценарии власти» отмечает, что освобождение крестьян в официальной риторике «было представлено не как расширение законности и прав, а как демонстрация христианской любви»[247]. После цареубийства религиозная окраска в интерпретации реформ стала еще более определенной: «суд правый, скорый и милостивый» был дарован подданным, чтобы они не страдали от неправды, а рекрутская повинность отменена, потому что по всей земле «шел стон в те дни, когда собирались воины и тысячи людей отлучались навсегда от своих семей»[248]. Таким образом, реформы описывались не как политические решения, направленные на модернизацию империи, а как действия христианина, «возлюбившего своих чад» и решившего облегчить их страдания.
Следует отметить, что главная заслуга Александра II — отмена крепостного права — хотя и упоминалась первой среди прочих, но редко растолковывалась специально. Проповедники, обращаясь к пастве, напоминали лишь, что убит «Царь-Освободитель», «разбивший оковы векового рабства»[249]. Возможно, у них и не было необходимости специально говорить о том, что за двадцать лет, прошедших с 1861 года, стало центральной частью репрезентации Александра II.
Не менее важным при создании образа Александра И, чем упоминание великих реформ, было обращение к событиям Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. «Освобождение от туретчины братьев наших славян»[250] представлялось в поучениях как подвиг во имя веры. Оно было важной частью конструирования образа «праведника» и «истинного христианина». Очевидно, что проповедники и тут обращались к уже сложившейся во время и после войны риторике. Р. Уортман пишет, что во время Русско-турецкой войны Александр II выступал «не военным, а нравственным лидером, обеспечивающим войскам психологическую поддержку, которая принимала две формы: воодушевление — поддержание морали и утешение — сострадание к мукам»[251]. Актуализируя этот образ, проповедники подчеркивали праведность государя. Архиепископ Холмско-Варшавский видел «высокий христианский подвиг» в том, что «Царь могущественный по собственному влечению сердца обходит госпитали, беседует с ранеными, пренебрегает опасностью собственной жизни, Сам лишает себя покоя, чтобы успокоить страждущих, умирающих»[252]. Внимания заслуживало и «милосердие» к «крамольникам», полностью соответствующее Нагорной проповеди: «Благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф. 5: 44). Император описывался как «Благодетель России», который «едва в состоянии был подписывать смертные приговоры преступнейшим из преступных и который столь много раз возвращал жизнь злодеям, покушавшимся на Его Священную жизнь»[253].
Сопоставимыми с «подвигом» в Болгарии были последние минуты жизни Александра II. Тот факт, что император после первого взрыва остался на месте покушения, что позволило И.И. Гриневицкому бросить вторую бомбу, священники объясняли отнюдь не ошибками охраны. Напротив, он представлялся как действие христианина, осознающего свой долг. «Чувство сердца влекло Его [Александра II] к несчастным страдальцам [раненным первым взрывом. — Ю.С.], как и на полях Болгарии»[254]. 15 марта в «Новом времени» было опубликовано стихотворение Н.А. Вроцкого (А.А. Навроцкого) «Памяти Царя-Освободителя», где раскрывались подробности:
Ты мог бы спастись и теперь, но, заметив,
Что верные слуги твои
И мальчик-прохожий от адского взрыва
Метались и бились в крови,
Ты смело пошел к ним, не ведая страха,
Желая их муки смягчить,
Желая приветом и словом участья
Страдания их облегчить…[255]
Эта легенда со временем заменила рассказ о нерасторопности и халатности охраны, так что младшее поколение Романовых, не сомневаясь, записывало ее в воспоминаниях[256].
Объединяя
