Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова
Описание трагедии Финляндского полка заслонило в статьях ведомственной газеты покушение на императора, центр тяжести был смещен намеренно. Начавшаяся вскоре подготовка к празднованию двадцатипятилетия царствования Александра II, а затем и сам праздник вытеснили со страниц официальной печати покушение в Зимнем дворце. В то время как прочие газеты продолжали обсуждать его и после 19 февраля, «Правительственный вестник» и «Русский инвалид» хранили молчание.
Больше всего затруднений вызвало сообщение о событии 1 марта 1881 года. Первая телеграмма, напечатанная еще до смерти Александра II, извещала, что государь опасно ранен «посредством подброшенных под экипаж разрывных бомб» (т. е. информация о двух взрывах, из которых второй, смертельный, был произведен, когда царь находился вне кареты, еще не распространялась) и что состояние его «безнадежно»[135]. Сообщение о кончине императора состояло из трех предложений, в которых называлось точное время смерти и указывалось на исполнение им долга христианина — приобщение Св. Тайн[136]. Начиналось оно фразой «Воля Всевышнего совершилась», которую некоторые читатели сочли «странной» и «неуместной». Сотрудник газеты «Голос», публицист-либерал Г.К. Градовский в воспоминаниях писал: «Выходило, будто преступники были исполнителями Божьего веления […]. Хотели выразиться высокопарно, но официального витийства хватило на несколько строк, скудных и нескладных»[137]. Радикалы острили: «“Народная воля” — воля божья»[138].
В «Правительственном вестнике» появлялись сведения не только о террористических актах, но также об арестах, судебных процессах и смертных казнях. Правительство имело исключительное право на публикацию подобных известий[139]. Сообщения эти были намеренно краткими: власть неохотно делилась с обществом информацией. Например, извещала лишь о таких крупных арестах, как взятие народовольческой типографии в Саперном переулке в ночь с 17 на 18 января 1880 года, сопровождавшееся перестрелкой революционеров с полицией[140]. Прервать многозначительное молчание власть была вынуждена лишь в связи со скандальным «инцидентом Гартмана».
По случайному совпадению, накануне взрыва в Зимнем дворце в Париже по требованию русского правительства был задержан Лев Гартман, участник ноябрьского покушения под Москвой, известный всей России как «мещанин Сухоруков», на чье имя был приобретен дом, из которого велся подкоп под полотно железной дороги. Лишь только немного улеглись страсти по поводу взрыва 5 февраля, русские газеты стали перепечатывать все, что можно было найти во французской печати и что могло пройти русскую цензуру, поскольку во Франции была поднята волна протеста против выдачи Гартмана «русскому деспотизму»[141]. Русское правительство какое-то время предпочитало пользоваться своим заграничным официозным «Journal de St.-Petersbourg», в котором упорно опровергались известия, будто депутаты французского парламента ходатайствуют об освобождении Гартмана[142]. Вполне понятно желание властей избегать официальных заявлений до тех пор, пока дело не будет решено.
Воспользовавшись тем, что Л.Н. Гартман выдавал себя за уроженца Берлина Мейера, французское правительство отказало в его выдаче в конце февраля 1880 года[143]. Газетные страсти в России не утихали весь март[144], вынудив наконец правительство опубликовать в «Правительственном вестнике» двухстраничный отчет «По поводу происходивших с французским правительством переговоров о выдаче архангельского мещанина Льва Гартмана». О причинах появления этого текста было откровенно сказано в самом начале: виной были разнообразные слухи и газетные известия, «нередко излагающие обстоятельства этого дела в неточном или даже превратном виде». В правительственном сообщении были кратко изложены обстоятельства взрыва 19 ноября, причем особо указывалось, что это «не политическое, а общее дело», направленное против общественного благоустройства и благочиния и против жизни частных людей. Как и в эпизоде с С.Г. Нечаевым, правительство пыталось добиться выдачи Л.Н. Гартмана как обычного преступника. Были перечислены все документы, позволяющие установить личность задержанного в Париже человека. Все они были предоставлены французскому правительству, что опровергало доводы о невозможности признать арестованного за участника взрыва 19 ноября. Наконец, причиной отказа о выдаче преступника довольно откровенно была названа «усиленная агитация», политические сходы рабочих и учащейся молодежи, коллективные петиции и «страстная полемика» в печати[145]. Оценочных суждений о действиях французского правительства сообщение не содержало. Показательно, что официальное заявление появилось только 23 марта 1880 года, т. е. месяц спустя после отказа в выдаче и высылки Гартмана из Парижа в Лондон. Вероятно, если бы не бурная публичная полемика, власти предпочли бы вообще не высказываться по этому поводу.
Кардинальные перемены в политике информирования населения произошли после 1 марта 1881 года, когда сообщения о ходе расследования стали появляться почти каждый день, а сведения об арестованных были более подробными, чем обычно. В этом случае об интересах следствия, которые, казалось бы, побуждали скрывать информацию, речь не шла. Необходимо было убедить население, что власть полностью контролирует ситуацию и ни один из преступников не избежит наказания. 4 марта министр внутренних дел объявил «во всеобщее известие» об аресте 27 февраля А.И. Желябова и его «руководящем участии в преступлении»[146]. Равным образом в кратком сообщении о поимке С.Л. Перовской подчеркивалось, что она «руководила, после ареста Желябова, заговором»[147]. Распространение этих сведений было очень важно для правительства, поскольку существовало общее мнение, что полиции удается обезвреживать только «исполнителей», в то время как подлинные организаторы покушений всегда выходят сухими из воды.
2. Цензура и освещение террора В ЛЕГАЛЬНОЙ ПЕЧАТИ
Желание обеспечить правительству полный контроль над информацией о революционном движении в целом и террористических актах в особенности привело к ужесточению цензуры[148]. В соответствии с законом от 16 июня 1873 года министр внутренних дел имел право изымать из обсуждения в печати вопросы, признанные правительством «неудобными»[149]. В течение 1879–1881 годов появилось 7 циркуляров, запрещавших обсуждать вопросы, прямо или косвенно связанные с проблемой терроризма. Хотя законом от 30 января 1870 года возбранялось обнародовать факты, обнаруженные дознанием или предварительным следствием, до судебного заседания или прекращения дела (независимо от характера преступления)[150], в газетах все же появлялись сведения об арестах революционеров. 18 января 1880 года Главное управление по делам печати запретило периодическим изданиям печатать сообщения об арестах по политическим делам, ссылаясь на «настоящие обстоятельства»[151]. После цареубийства это распоряжение было подтверждено 6 марта 1881 года. Необходимость нового циркуляра объяснялась в нем самом: несмотря на существующий закон, в печати появлялись известия об арестах «с такими подробностями и разъяснениями, которые оказывают весьма вредное влияние на производство дознаний»[152].
Хотя запрет на оглашение арестов имел в виду интересы следствия, он значительно ограничивал информацию о том, кто такие террористы, поступавшую в распоряжение общества. Отсутствие сведений о деятельности полиции при господствовавшем убеждении в ее «бессилии» и «никчемности»[153] подрывало авторитет власти, успехи которой в
