Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова
1. Политика правительства в области информирования населения о террористических актах
При обычном течении дел известия обо всех важных событиях, происходивших в стране, впервые появлялись на страницах «Правительственного вестника», который, в отличие от всех других газет, славился тем, что опровержений не давал. Если сообщение было срочным, его печатали на отдельных листах в виде особых приложений к официальному изданию или телеграмм. Каждый из трех террористических актов «Народной воли» привел к нарушению заведенного порядка. Правительство было не готово к покушениям на монарха, и всякий раз оно испытывало затруднения с тем, как информировать население об очередном террористическом акте.
Взрыв на Московско-Курской железной дороге прогремел в 22 часа 25 минут 19 ноября 1879 года. Рассказы о нем распространялись в течение ночи с 19 на 20 ноября не только в Кремле, где остановился император со свитой, но и в Москве, так что к 12 часам дня — времени выхода императора и совершения благодарственного молебствия — население города уже знало новость. Официальное сообщение правительства, хотя и было датировано 20 ноября, появилось в газетах только 21-го числа[119]. Более того, информация о взрыве в «Правительственном вестнике» появилась также 21 ноября — со ссылкой на московского генерал-губернатора как источник публикуемых сведений. Эту задержку можно было бы объяснить тем, что покушение произошло вдали от столицы, где располагалась редакция официального издания. Более вероятно, однако, что причина заключалась в растерянности, царившей в тот момент среди высшей администрации. В два часа ночи, получив первые известия о взрыве, шеф корпуса жандармов А.Р. Дрентельн писал управляющему III отделением Н.К. Шмидту:
Когда подумаешь, что это несчастье могло случиться с императорским поездом! Я даже не понимаю, почему оно не случилось [курсив мой. — Ю.С.], так как поезд этот прошел прежде. Вы представляете себе состояние моего духа[120].
Епифанский уездный предводитель дворянства князь Д.Д. Оболенский, ехавший во взорванном поезде и первым привезший в Москву сообщение, что взрыв не был просто несчастным случаем, наткнулся на весьма своеобразную реакцию царского окружения. Министр двора граф А.В. Адлерберг советовал ему выспаться («Когда выспитесь, Вам все иначе покажется»), шеф жандармов восклицал:
«Не может быть: у меня нет депеши!», а московский генерал-губернатор В.А. Долгоруков, схватив Оболенского за пуговицу мундира, «долго тормошил ее, приговаривая: “Никогда, никогда!”»[121]
Еще более сложная ситуация сложилась в связи со взрывом в Зимнем дворце. Замолчать происшествие не представлялось возможным. Сила взрыва была такова, что «тряхнуло» набережную Мойки и Малую Итальянскую улицу[122], а жители Васильевского острова сбежались к Неве, предполагая какое-нибудь несчастье с Дворцовым мостом[123]. Случайные прохожие, оказавшиеся вблизи дворца, слышали, как «грохнуло», «да так страшно, в один раз, совсем без раскату, точно огромное дерево хряснуло»[124], и видели бегущую полицию, придворных с фонарями, пожарных с факелами, жандармов и казаков, которые выносили раненых и тела убитых солдат. Правительственное сообщение на следующий день, 6 февраля, говорило о взрыве, гибели 8 и ранении 45 нижних чинов л. — гв. Финляндского полка, но оставило причины произошедшего без объяснений. Генерал Н.П. Литвинов 15 февраля 1880 года записал в дневнике, что у него не было повода сомневаться в газетных сообщениях, потому он «с видом знатока» говорил всем 6 февраля, что произошел взрыв газа, пока генерал-адъютант Салтыков не сообщил о молебствии по поводу очередного чудесного спасения государя[125]. Хозяйка великосветского салона Александра Богданович, несмотря на сменявших друг друга посетителей, безусловно знавших о происшествии во дворце из первых рук, и два дня спустя «с трудом верила» правдивости известия о покушении, поскольку не было правительственных оповещений[126].
О том, что случившееся было именно покушением на жизнь императора, население было официально оповещено 7 февраля изданием Военного министерства «Русский инвалид», в котором был опубликован приказ по войскам гвардии и Петербургского военного округа № 11, подписанный временным петербургским генерал-губернатором И.В. Гурко[127]. В Москве о том, что взрыв был террористическим актом, стало известно 6 февраля вечером благодаря телеграммам, полученным из Берлина и Парижа до появления приказа И.В. Гурко[128].
В освещении официальными изданиями события 5 февраля можно обнаружить отчетливое стремление отвлечь внимание читателей от покушения на монарха в его резиденции. Для этого были использованы трагедия и подвиг солдат л. — гв. Финляндского полка. Исполнение поставленной задачи было возложено на официальное издание Военного министерства. «Правительственный вестник», не говоря уже о прочих газетах, ограничивался перепечаткой материалов ведомственной газеты. В сообщениях о событиях 5 февраля особенно подчеркивалось героическое поведение солдат, бывших в этот вечер в карауле. Несколько дней содержание «Внутренних известий» «Русского инвалида» составляли рассказы о храбрости и преданности солдат: после взрыва уцелевшие финляндцы «выползли из хаоса разрушения и построились на платформе, готовые в сопровождении офицеров следовать к покоям Его Величества»[129]. Стоявшие на постах часовые, несмотря на приказания нескольких генералов и вел. кн. Владимира Александровича, отказывались сдавать пост без разводящего, простояв на двадцатиградусном морозе шесть часов, пока начальник внутреннего караула поручик Сивицкий лично не сменил все посты[130]. Поведение финляндцев было использовано как доказательство верности войск «долгу и присяге», свидетельство того, что попытки «безумных злоумышленников» сблизиться с войсками, равно как угрозы жизни солдат и офицеров, бессмысленны. Не забыты были в приказе № 13 по войскам гвардии и Петербургского военного округа и «тайные враги», не останавливающиеся перед выбором средств для достижения своих «преступных целей»[131].
Покушение в Зимнем дворце стало первым террористическим актом, сопровождавшимся случайными жертвами. Этот факт, как ничто другое, был способен поколебать симпатии к революционерам даже самых преданных их поклонников, в том числе потому, что убиты были «простые солдатики», вышедшие из того самого народа, борьбу за счастье которого народовольцы объявили своей целью[132]. Правительство было намерено максимально использовать гибель 11 нижних чинов, чтобы склонить общественное мнение на свою сторону. 6 февраля на Высочайшем выходе Александр II поблагодарил финляндцев за исполнение долга и обещал позаботиться о жертвах взрыва. Четырех офицеров полка, бывших 5 февраля в карауле, Александр II «осчастливил поданием руки и поцелуем»[133]. На следующий день царь присутствовал при панихиде по убитым и при возглашении «вечной памяти» преклонил колени; затем он навестил раненых. Похороны финляндцев были обставлены с особой торжественностью, гробы простых солдат несли генерал-адъютанты, офицеры полка и гвардейского корпуса. Шеф полка вел. кн. Константин Николаевич лично присутствовал при отпевании и погребении. На пути похоронной процессии шпалерами были выстроены полуроты от всех частей гвардии и Петербургского гарнизона
