Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси
Очертания любой игры определяются ее вознаграждениями. Дилемму заключенного и охоту на оленя можно превратить друг в друга, изменяя их структуру выплат: дилемма заключенного становится охотой на оленя, когда награда за сотрудничество превышает награду за предательство. В 1977 г. специалистка по теории игр Эдна Ульман-Маргалит опубликовала книгу «Возникновение норм» (The Emergence of Norms), в которой она выдвинула гипотезу, что социальные нормы возникли для того, чтобы любая дилемма заключенного превращалась в охоту на оленя, принуждая людей к сотрудничеству[478]. В приведенном ею примере два артиллериста, обороняющие важный горный перевал, стоят перед выбором: бежать от врага или остаться и вместе вести огонь из своего орудия. Если оба останутся, есть вероятность, что они будут ранены или убиты, но им удастся остановить наступление противника. Если оба убегут, враг захватит перевал и убьет их. Если один останется, а другой убежит, оставшийся артиллерист погибнет в бою, но выиграет для другого достаточно времени, чтобы тот спасся бегством. Это дилемма заключенного, поэтому доминирующей стратегией для обоих участников является бегство. Учитывая, что бегство означает смерть их обоих и гарантирует продвижение врага, такой исход явно неоптимален. Ульман-Маргалит приводит истории о немецких солдатах времен Первой мировой войны, которых приковывали к пулеметам цепями, чтобы избежать такого исхода. Что, если нормы – это своего рода невидимый социальный механизм, который приковывает артиллеристов к их орудию? Такие идеалы, как честь и товарищество, заставляют артиллеристов выполнить свои обязанности и обеспечивают оптимальный результат. Когда мы поступаем в соответствии со своими ценностями, это часто воспринимается как награда само по себе, и именно так нормы могут менять структуру выплат.
Это наводит на возможное решение великой загадки человеческого прошлого – проблемы возникновения крупномасштабного сотрудничества. В небольших группах, где анонимность невелика, соблюдение норм обеспечить легко. Поскольку все знают друг друга, даже мелкие проступки быстро становятся достоянием всей группы благодаря молве, а поведение нарушителя исправляется порицанием или бойкотом. Но в более крупных социальных системах, таких как города, людям пришлось искать способы доверять незнакомцам, которых они, возможно, больше никогда не увидят. Несколько ученых предположили, что эту функцию молвы взяла на себя вера во всеведущих и карающих богов[479]. Как говорится, на виду и греха нет. Угроза быть разоблаченным молвой оказывается интернализована как совесть, и люди начинают сами себя контролировать, чтобы не прогневить божеств. Если мысль «Что люди-то скажут!» и не способна приковать артиллериста к его орудию, возможно, перспективы сверхъестественной кары для этого достаточно.
Но такое решение неприменимо в современных плюралистических обществах. Их граждане придерживаются самых разных культурных и религиозных убеждений. То, что в одной группе считается грубым или аморальным, в другой может быть приемлемо. Сегодня до 15% американцев – агностики или атеисты, а идея Левиафана неактуальна: у демократически избранных лидеров нет божественного мандата. Ученые попытались найти чисто логическое обоснование для проблемы морали и должного устройства общества. В середине XX в. философ Джон Ролз начал разрабатывать новую тему, и в 1971 г. этот труд увенчался выходом в свет его знаменитой «Теории справедливости»[480]. В этой книге он провозглашает справедливость первой добродетелью – основополагающим принципом, на котором должно строиться общество. Теория игр повлияла на ход мысли Ролза в этом вопросе. Он представляет членов общества участниками чего-то вроде нэшевской игры с торгом. В первоначальном сценарии Нэша игроки должны делить между собой принадлежащее им совместно благо, например торт. В мысленном эксперименте Ролза граждане вовлечены в ритуал торга, чтобы определить справедливые и нравственные основы общества. У них есть лишь один шанс сделать все правильно. Участники должны единогласно одобрить принципы работы своего общества. Все они рациональны и руководствуются исключительно собственными интересами. Как же им тогда гарантировать, что общественные блага будут справедливо распределены между всеми?
Решение Ролза таково: им следует вести торг за «занавесом неведения», пребывая в том, что он называет «исходным положением». Это состояние невинности – до появления граждан на свет, до того, как они узнают, кем станут, в какой семье родятся и какое получат воспитание. За занавесом неведения никто не знает своего положения в обществе – своей этнической принадлежности, цвета кожи, пола, богатства, талантов, социального статуса, роста, здоровья и т. д. Поэтому участники торга заинтересованы в построении общества, которое не обделит никого. Общество, утверждает Ролз, справедливо, если оно организовано таким образом[481]. Люди за занавесом неведения соглашаются делить социальные блага и тяготы поровну, поскольку они еще не знают, выиграют ли в лотерее жизни. В своем решении Ролз использует случай как великий уравнитель. В конце концов, никто не может повлиять на то, какие карты сдаст ему жизнь. Традиционные общества использовали кости или жребий, чтобы обеспечить справедливость трудных решений, и так же поступали философы-этики. Философские споры вокруг того, какие именно характеристики скрывает занавес неведения, кипят до сих пор.
Каков наилучший исход, на который могут надеяться участники торга? Теория игр предлагает несколько решений. Экономист Джон Харсаньи работал над теми же вопросами, что и Ролз, хотя его труды менее известны, поскольку были изложены на языке математики. И Ролз, и Харсаньи сходились в том, что для обеспечения справедливого решения граждане должны договариваться, находясь за занавесом неведения, то есть не зная своего будущего положения в обществе. Но они по-разному отвечали на вопрос о том, какое решение следует принять участникам торга. Фон Нейман доказал, что в антагонистической игре двух участников с нулевой суммой наилучшая для игрока стратегия – стремиться к максимину, то есть к максимизации минимального выигрыша. Ролз считал это решение оптимальным: оно позволяет тем, кто находится в самом невыгодном положении, добиться максимально хорошего для себя исхода, когда общественные блага распределяются так, чтобы принести наибольшую пользу наименее обеспеченным. Ролз полагал, что этот исход лучше всего соответствует принципам справедливости, хотя и признавал, что для его воображаемого торга существует множество возможных решений.
Харсаньи же отстаивал позицию, что максимин – это строго консервативное и пессимистичное решение, поскольку оно придает слишком большой вес наихудшим сценариям[482]. Представьте себе женщину, Алису, которая живет в Нью-Йорке и ненавидит свою работу. Недавно ей предложили место мечты в Чикаго. Если она согласится, есть ничтожный шанс, что ее самолет до Чикаго
