Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси
Иными словами, игры часто использовались, чтобы привить игрокам социальные нормы. В «Законах» Платона один из собеседников утверждает, что детские игры незаменимы для гражданского воспитания[473][474]. Они стабилизируют общество, обучая детей следовать правилам – навыку, необходимому любому добропорядочному гражданину. А раз так, продолжает он, крайне важно, чтобы детские игры никогда не менялись, иначе играющие, повзрослев, могут решить, что законы тоже можно менять. Правила игры ограничивают действия, доступные игрокам. Кроме того, за один ход игрок может совершить лишь определенное число действий, что делает его более предсказуемым для противников. То же самое верно для законов и общественных норм. Игры одомашнивают нас, укрощая дикую стихию социального взаимодействия и проверяя благонадежность наших товарищей под бременем правил. Игровые правила и общественные нормы делают сеть наших социальных связей менее запутанной, а нашу жизнь – немного более простой для ориентирования в ней.
Конечно, дети непрерывно меняют правила игр. Живший в XX в. психолог Жан Пиаже считал это основой демократии и здорового морального суждения. Он анализировал игры детей по мере их перехода из класса в класс местной начальной школы. Параллельно с усложнением этих игр школьники учились сообща создавать и применять новые правила. Они начинали видеть в правилах не навязанные взрослыми произвольные предписания, а коллективное благо для всех участников. Следовательно, имело смысл им следовать – и не из чувства долга, а по свободному выбору. Однако, когда находилась веская причина изменить правило, это можно было сделать, но лишь с согласия всех остальных игроков. Компании друзей осваивали эффективное самоуправление, так что со временем дети становились все более самостоятельными, экспериментируя со своими играми и меняя их. В этом, по мнению Пиаже, и заключается суть демократии[475]. Играя, дети учатся заменять уважение к авторитету на взаимное уважение к воле других игроков. Со временем это понимание распространяется и на нравственную сферу: дети осознают, что принятие моральных правил – например, не лгать и не жульничать – делает игру лучше для всех.
Игры часто использовались, чтобы прививать социальные нормы и воспитывать лучших граждан. Во многих случаях это сводилось к тому, что уже существующие игровые механики просто обклеивались этическими наставлениями. Но что, если сами игры могут подсказывать нам, какие именно нормы следует принимать? Игры служат прекрасной иллюстрацией того, как нам стоит друг с другом жить. Решение одного игрока зависит от решений других и, в свою очередь, влияет на них. Учитывая эту динамику, как нам создавать справедливые правила? Как строить справедливое общество, если у других игроков – наших сограждан – иные предпочтения, интересы и способности? Несколько выдающихся философов-этиков использовали для проработки этих вопросов игры и теорию игр.
Сближение теории игр и философии морали может показаться странной идеей. Рост влияния теории игр в академической среде был отнюдь не безобиден с нравственной точки зрения: военные теоретики, вооружившись ею, выхолостили гуманистические ценности из традиционной дипломатии, что привело к запуску гонки по нисходящей и сделало шатким весь мировой порядок. Однако и философы, и специалисты по теории игр также использовали ее методы в попытке вывести этику из первопринципов. Более глубокое понимание вероятности превратило бросок костей из простого факта в нечто измеримое и даже в каком-то смысле предсказуемое. Подобным же образом, если некогда нравственность предписывалась религиозными текстами или провозглашалась древними пророками и глубоко почитаемыми философами, мыслители эпохи Просвещения надеялись постичь этику логически, подчинив мораль разуму, а не Божественному промыслу.
Томас Гоббс был, возможно, одним из первых философов, предложивших трактовку общественного договора в понятиях теории игр. В своем «Левиафане», написанном под тяжким впечатлением от кровопролитной гражданской войны в Англии, он попытался объяснить, зачем должны существовать государства и правительства. Какой вообще смысл участвовать в жизни общества, если люди в основе своей эгоистичны и готовы заботиться только о себе? Гражданская война ясно показала, что идея «божественного права» королей больше не находит отклика. Вместо этого Гоббс надеялся убедить своих соотечественников в рациональности подчинения властям предержащим. Он постулировал, что изначальное естественное состояние человечества было «войной всех против всех»[476]. Там не могло быть ни трудолюбия, ни технического прогресса; там «нет знания земной поверхности, исчисления времени, ремесла, литературы, нет общества, а… есть вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна»[477]. Разумеется, у Гоббса не было волшебного телескопа, в который можно рассмотреть далекое прошлое человечества; это представление сформировалось у него под влиянием жутких воспоминаний о недавней войне.
Как же тогда вообще может возникать доверие? Что смогло сплотить общество воедино, если Бог не выбрал среди Своих творений королей? Наивный инакомыслящий в тексте, Глупец, поднимает эти вопросы и предполагает, что для индивида рационально нарушить общественный договор, если это сулит ему выгоду, – тем самым угадывая, за триста лет до изобретения теории игр, что именно предательство является решением дилеммы заключенного. В ответ Гоббс описывает Левиафана, то есть суверенную власть, которая гарантирует, что преимущества от прогресса общества получает каждый. Левиафан обеспечивает людям вооруженную защиту и позволяет им пользоваться техническими и социальными удобствами, которые невозможно обеспечивать в жестоком (и воображаемом) естественном состоянии. Левиафан – это суверен, которому мы уступаем свою власть, тот, кто не дает нам отречься от своих обязательств и сплачивает общество ради всеобщего блага.
Примерно столетие спустя философ Жан-Жак Руссо вернулся к тому же вопросу: как естественным образом возникает социальная кооперация? Он не стал выдумывать суверенную силу, призванную стабилизировать общество, а вместо этого предложил новую, основанную на игре модель общественного договора. Эта игра, «Охота на оленя», позже станет классическим сценарием в теории игр. Представьте себе двух охотников в лесу, которые должны поодиночке, не сговариваясь, решить, на какую дичь они охотятся. Действуя сообща, они могут убить оленя, а поодиночке – поймать по зайцу. Олень дает гораздо больше мяса, чем заяц, но охота на него требует сотрудничества. На зайцев же можно успешно охотиться в одиночку. Если ни один из охотников не знает заранее выбор партнера, то решение сотрудничать сопряжено с риском.
