Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

разобьется и она погибнет. Согласно принципу максимина, Алисе следует остаться на своей ужасной работе в Нью-Йорке, потому что это лучше, чем наихудший сценарий: получить работу в Чикаго, но погибнуть по пути туда. Более разумное решение учитывало бы, насколько маловероятна ее гибель в авиакатастрофе, и тогда Алиса все-таки приняла бы это замечательное предложение. Решение Харсаньи для задачи о торге, которое он назвал утилитаристским, вытекает из разработанной им байесовской теории принятия решений. Здесь игрокам следует стремиться к максимизации ожидаемой полезности, то есть к наивысшему среднему выигрышу для всех участников, снабжая исходы коэффициентами в соответствии с их вероятностью, а не делая чрезмерный упор на исключительно редкие, но губительные события.

В 1999 г. президент Билл Клинтон наградил Ролза Национальной медалью за заслуги в сфере гуманитарных наук, отметив при этом, что тот показал: «Общество, в котором наиболее удачливые помогают наименее удачливым, – это не только нравственное, но и логичное общество». Чуждый всякой сентиментальности вывод Ролза сводится к тому, что социальные блага должны распределяться по всему обществу как можно более равномерно. К сожалению, его идеи нашли признание в теории, но не на практике. Возьмем, для сравнения, другое возможное решение задачи о торге: максимакс, где максимизируется выигрыш тех, кто и так в наилучшем положении. Его часто называют сценарием «слепого оптимизма». Хотя как решение задачи о торге максимакс иррационален, можно представить, что игроки все же согласятся на него в надежде, что им достанутся самые лучшие карты. Участникам остается лишь верить, что менее привилегированным это поможет за счет эффекта просачивания благ сверху вниз, но никаких гарантий тут нет. С экономической политикой максимакса и просачивания благ[483], которая десятилетиями была официальным курсом консервативных кругов, именно так все и произошло. Хотя этот подход лишь усугубил имущественное неравенство, многие избиратели, похоже, все еще верят в него настолько, что вопреки собственным интересам голосуют за поддерживающих его политиков. Американская мечта о социальной мобильности обернулась превращенной в оружие иррациональностью – фантазией, которую эксплуатируют в своих интересах политики, обещающие, что нерегулируемый капитализм позволит пробиться наверх всем и каждому.

Еще одна проблема с трактовкой справедливости у Ролза и Харсаньи заключается в том, что этот сценарий неосуществим. На заре человеческой цивилизации наши предки не договорились о коллективном определении справедливости. Более того, занавес неведения не подсказывает нам, как улучшить общество в его нынешнем виде, с укоренившейся там несправедливостью. Математик Кен Бинмор полагает, что этот исходный посыл кажется настолько убедительным, потому что описывает наше врожденное чувство справедливости. Однако он его не объясняет. Нельзя принять существование одной определенной ценности как данность, пытаясь понять происхождение самих ценностей. Вместо этого Бинмор и другие смоделировали естественное возникновение понятия справедливости с течением времени в ходе повторяющихся игр.

В 1950-х гг. специалисты по теории игр обнаружили, что некоторые повторяющиеся игры допускают бесконечное число стратегий с устойчивым равновесием. Этот вывод получил название «народной теоремы», поскольку доказательство тут было настолько очевидным, что никто не потрудился его официально опубликовать. Допустим, два игрока должны решить, как разделить шоколадный торт. Торговаться нельзя: каждый игрок втайне от другого решает, какую долю потребовать, записывает ее и передает сложенный листок судье. Если в сумме эти требования превышают 100%, все игроки проигрывают и торт достается судье. В противном случае игроки получают то, что потребовали, а остаток торта отправляется в корзину. В ходе многократных повторений игроки найдут устойчивое равновесие. Разделить торт пополам кажется естественным решением, но таким же решением будет и одна треть и две трети или одна четверть и одна вторая – и так до бесконечности. Годится любая стратегия, при которой сумма не превышает 100%. В этом и заключается народная теорема: она определяет, какие решения выполнимы. Неважно, жаден ли игрок, если ему в пару поставили игрока с подходящей скромностью. Смешанные популяции игроков с разными стратегиями могут успешно сосуществовать. Однако справедливое решение – поделить торт пятьдесят на пятьдесят – остается наиболее эффективным.

Чтобы понять, почему так, философ Брайан Скирмс для простоты представил, что у участника игры с шоколадным тортом есть лишь три возможные стратегии ведения торга: требовать половину (назовем таких справедливыми игроками), требовать одну треть (скромные игроки) или требовать две трети (жадные игроки). Хотя популяции скромных и жадных игроков вместе порождают состояние устойчивого равновесия, это неэффективная стратегия. Всякий раз, когда сталкиваются два жадных игрока, они не получают ничего. Всякий раз, когда сталкиваются два скромных, они теряют треть торта. Справедливая стратегия является самой эффективной, поскольку ведет к наименьшим потерям и к наибольшей приспособленности всей популяции. Скирмс моделировал такие повторяющиеся игры, задавая начальные популяции с разным соотношением приверженцев этих трех стратегий[484]. После множества циклов популяция тяготеет к справедливой стратегии, при которой теряется меньше всего кондитерской продукции. Справедливость можно рассматривать как эвристику, помогающую человеку выбрать из бесконечного множества осуществимых стратегий ту, которая выгодна наибольшему числу игроков. Мораль, иными словами, – это просто элегантная игровая тактика.

Поскольку справедливое решение является устойчивым равновесием, нам не нужно выдумывать понятия вроде религиозного долга или Левиафана, чтобы обеспечить стабильность общественного договора. Бинмор сравнивает это с моделированием океана на основе верно выбранных примитивов, то есть простейших из всех возможных элементов[485]. Можно представить себе модель океана, составленную из молекул воды, между которыми действуют определенные силы. Если задать условия правильно, в такой модели должны возникнуть волны, но сами волны не нужно включать в модель как примитив. То есть волны не должны входить в число исходных условий модели – они не присущи воде изначально, – а должны возникать как естественное следствие из них. Точно так же справедливость возникает в ходе повторяющихся игр, но не закладывается в них как исходное условие.

Суть народной теоремы – что повторяющаяся игра может в принципе иметь бесконечное число решений – прекрасно согласуется с огромным разнообразием выработанных человечеством социальных структур. Не существует единственного способа организовать человеческое общество, что опровергает миф о монолитном изначальном состоянии. Мы не связаны жесткими биологическими императивами. Широко известна запись Дарвина в одном из его блокнотов: «Тот, кто понимает бабуина, больше продвинулся по части метафизики, чем Локк»[486][487]. Напротив, Бинмор отмечает: «Да, мы голые обезьяны, но из этого не следует, что для понимания наших правил поведения за столом нужно наблюдать за обедающими бабуинами»[488].

Наш инстинкт справедливости лежит в основе универсальной нравственной грамматики, или, как говорил Ролз, «некой моральной геометрии»[489]. Наша любовь к справедливости не возникла как результат древнего торга, а, видимо, укоренилась в нас