Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

медицинская страховка ее семьи. Финансовый консультант, возможно, предпочел бы работать воспитателем в детском саду, но так он не смог бы оплачивать аренду. Люди могут быть вынуждены под экономическим или социальным давлением делать выбор, который не отражает их истинных предпочтений, а затем им говорят, что этот вынужденный выбор что-то говорит о человеческой природе. «Рынок, – пишет Бинмор, – таким образом, является последней стадией процесса, который сначала лишает культуру морального содержания, а затем подрывает автономию граждан, формируя их личные предпочтения»[225]. Экономисты и инженеры все чаще используют теорию игр для разработки новых социальных и экономических институтов. Крайне важно, чтобы мы создавали надежные механизмы, способные учитывать это искажение предпочтений. Теория игр рассматривает человека как неизменный набор предпочтений, тогда как на самом деле люди – это обучающиеся системы. Это важное направление развития, и уже сейчас существуют версии теории игр, которые учитывают обучение игроков. Однако и они все еще часто оперируют фиксированными предпочтениями, которые не обязательно изменяемы или поддаются анализу сами по себе. Люди сплошь и рядом путают свои личные цели с теми, которые незаметно вырабатываются для них играми, в которых они осознанно или неосознанно участвуют.

Интернет продемонстрировал, насколько пластичны наши предпочтения: люди могут радикализироваться, потребляя все более экстремистский контент. Поскольку социальные сети полностью геймифицированы, пользователи получают социальное одобрение за выражение позиции, которая привлекает внимание или пользуется поддержкой нишевых сообществ. Представления об окружающем мире усваиваются не потому, что они соответствуют реальности, а потому, что они подкрепляются социальными вознаграждениями вроде статуса в сообществе. Откровенно ложные идеи со временем могут приобрести реальные социальные и политические последствия, если привлекут заметное количество сторонников – достаточно вспомнить, к примеру, движение QAnon.

Помимо искажения наших предпочтений, игры могут определять наше поведение. Теоретикам уже полвека известно, что игры иногда толкают игроков на совершенно иррациональные действия. Еще будучи старшекурсником в Принстоне, Мартин Шубик разрабатывал игры, которые вызывали у игроков «патологические порывы». В его остроумном «долларовом аукционе» игроки делают ставки ради приза в один доллар. Они могут начать торг всего с пяти центов – сделка слишком хороша, чтобы ее упустить. Загвоздка в том, что участник, предложивший вторую по величине ставку, должен выплатить аукционисту эту сумму. Война ставок начинается, как только в аукцион вступает второй человек. Допустим, первый игрок начинает со ставки в пять центов. Если второй предлагает десять центов, надеясь получить девяносто центов чистой прибыли, это побуждает первого поставить пятнадцать центов, ведь иначе он потеряет пять, которые поставил изначально. Это заставляет второго предложить двадцать центов, и так далее. Такое нагнетание ставок продолжается далеко за пределы суммы в один доллар: игра стимулирует участников продолжать торг, потому что выигрыш доллара будет означать, что они хотя бы отчасти компенсируют свои расходы. Положение обоих участников торгов только ухудшается, поскольку они продолжают нести убытки в тщетной попытке отыграться. Единственный способ выиграть тут – это не играть, но игроки часто поддаются соблазну. Шубик утверждал, что заработал на демонстрации этой игры многие тысячи долларов.

Ариэль Рубинштейн – один из самых выдающихся специалистов по теории игр и один из самых ярых ее критиков. Этот знаменитый израильский экономист, по мнению многих, давно заслужил Нобелевскую премию за – среди прочего – свои основополагающие работы по теории торга. Его родители перебрались в Израиль, потеряв почти всех своих родных во время холокоста. На личном сайте Рубинштейна приведен огромный список «кафе, где можно подумать» – несмотря на отвращение к кофе, в таких местах ему работается лучше всего. Теория игр, утверждает он, – прекрасная область чистой математики, но она не позволяет делать никаких выводов, применимых в реальном мире. Более того, он подозревает, что она сделала мир хуже. В своем послесловии к книге фон Неймана и Моргенштерна «Теория игр и экономическое поведение» Рубинштейн пишет:

Лично я не уверен, что теория игр «улучшает мир»[226]. Экономика в целом и теория игр в частности – это не просто описание человеческого поведения. Когда мы преподаем теорию игр, мы, возможно, влияем на то, как люди думают и как они ведут себя в экономических и стратегических взаимодействиях. Разве не может оказаться, что изучение экономических приложений теории игр делает людей более склонными к манипуляциям или более эгоистичными?

Во многих академических кругах теория игр стала стандартом, в сравнении с которым оценивается человеческое поведение. Но поскольку люди учатся, эта мера может искажать систему, для оценки которой она была изобретена. Все сводится опять же к человеческой пластичности. В то время как неопытные участники игры склонны использовать стратегии, подсказываемые здравым смыслом, игроки, которые ранее уже сталкивались с теорией игр – например, в университете – часто используют стратегии, которые теоретически верны, но практически хуже. Они знают «правильный» ответ – решение, соответствующее равновесию Нэша, – и поэтому могут выбирать неэффективный исход, например предательство в дилемме заключенного. Поскольку создатели теории игр сочли это рациональным решением, образованные игроки идут против своих инстинктов и выбирают циничную стратегию. Рубинштейн называет таких трагических мизантропов «членами общества жертв теории игр»[227]. Он утверждает, что в реальной жизни «их результаты оказались бы хуже, чем у тех, кто не набрался мудрости, изучая теорию игр. Это не мешает некоторым специалистам по стратегическому планированию относиться к решению из теории игр… как к священной заповеди». Те, кто бездумно принимает логику теории игр, предполагает Рубинштейн, обречены из-за своей веры на худшие результаты. Это похоже на описанные Германом Гессе в романе «Игра в бисер» «сомнения, о существовании или возможности которых достаточно было лишь знать, чтобы страдать от них»[228][229].

Вместо того чтобы основывать изучение человеческого поведения на абстрактной теории, мы можем учиться у источника человеческого поведения – мозга. Несколько классических искажений, обнаруженных психологами, – наши «провалы» в рациональности – по-видимому, являются особенностями работы дофаминовой системы. В экономике полезность представляет собой сумму всей ценности, извлекаемой из товара или услуги. В мозге концентрация дофамина соотносится с предсказаниями обо всех вознаграждениях, включая секс, деньги, еду, воду и социализацию. Дофамин, короче говоря, выступает как биологический коррелят экономической полезности. Это может объяснять, почему люди более просоциальны, чем их аналоги в теории игр: несколько исследований показали, что само сотрудничество вызывает высвобождение дофамина, то есть люди естественным образом воспринимают сотрудничество как вознаграждение. В отличие от жестких предпочтений агентов в теории игр, дофаминовые нейроны реагируют на вознаграждения динамично, в зависимости от контекста, и это опять же предполагает, что для моделирования поведения людей лучше подходят обучающиеся системы, а не статичные математические