Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

двойники в теории игр. Идеально рациональный агент предал бы партнера и донес на него. Вместо этого живые игроки были более склонны к сотрудничеству и потому показывали результаты лучшие, чем предсказывал пессимистичный «рациональный» прогноз. Когда Флад и Дрешер поставили двух коллег в ситуацию повторяющейся дилеммы заключенного, один упорно сотрудничал и был озадачен, когда другой не поступал так же. «Мерзавец, – говорил постоянно сотрудничавший игрок о своем предающем оппоненте. – Он мутный тип и не понимает, что мы играем против третьего лица, а не друг против друга… Непутевый оппортунист и плут»[215]. Он использовал свои решения, чтобы вознаграждать и наказывать разные реакции другого игрока: «Это как приучать ребенка к горшку – нужно огромное терпение». Со временем предатель начал склоняться к сотрудничеству.

Дилемма заключенного заполонила область экспериментальной психологии: политолог Роберт Аксельрод назвал ее «E. coli социальных наук»[216] – по аналогии с излюбленным модельным организмом микробиологов. Исследователи использовали ее как призму для понимания того, почему люди ведут себя не так, как их рациональные аналоги в теории игр. Экономисты и психологи пришли к выводу, что просто мы не очень рациональны. Вернон Смит и Даниэль Канеман получили в 2002 г. Нобелевскую премию за занявшую десятилетия работу по выявлению целого нагромождения когнитивных искажений, таких как временное дисконтирование и избегание сожаления. В своей нашумевшей книге «Думай медленно… решай быстро»[217] Канеман подробно описал добрую дюжину из них, хотя на сегодняшний день исследователи уже задокументировали сотни таких искажений. Эта область исследований непрерывно развивалась и превратилась в то, что ныне известно как поведенческая экономика, наука о том, как человек принимает решения, – мешанина из психологии и экономики. Это сложная для изучения сфера, требующая серьезных оговорок: человеческие решения, как известно каждому, беспорядочны и с трудом поддаются характеризации. Хотя протоколы таких поведенческих исследований с годами совершенствовались, психологические эксперименты часто страдают из-за искусственности условий, малого числа участников, а также из-за того, что эти участники представляют необычно узкую группу населения – молодых белых студентов высших учебных заведений. Поведенческая экономика также изначально содержит собственные когнитивные искажения, отчасти потому, что щедро финансируется корпорациями, ищущими научного подтверждения тех предположений, на которых основана их деятельность. В силу этого она является одной из наименее авторитетных научных дисциплин, а многие из ее классических результатов[218] не поддаются воспроизведению. Несмотря на эти оговорки, масса свидетельств указывает на то, что люди не являются чисто рациональными агентами. Однако исследователи потратили больше усилий на каталогизацию когнитивных искажений, чем на понимание причин их возможного существования. Что вызывает эти несоответствия и что они могут – если вообще могут – рассказать нам о человеческой природе?

Прежде чем углубляться в детали того, как именно люди нерациональны, важно разобраться, что в данном контексте означает «быть рациональным». В 1966 г. политолог Томас Шеллинг призвал делегатов одной конференции использовать более нейтральный термин[219]. В то время как в обыденном языке слово «рациональный» является синонимом слова «логичный», в контексте теории игр рациональный агент просто действует в соответствии со своими задачами, максимизируя ожидаемый результат. Это не означает, что рациональное в этом смысле поведение является разумным или предпочтительным. В теории игр игрокам вовсе не нужен разум, только желания. Рациональный выбор – это выбор, сделанный в стремлении удовлетворить эти желания. Зная предпочтения игрока, или его функцию полезности, теория игр выявляет оптимальные для игрока решения, не спрашивая его мнения. Предпочтения игрока могут быть совершенно «иррациональными» в обыденном смысле: например, агент-мазохист может предпочитать собственные страдания. Для такого агента рациональность означала бы решения, ведущие к самоповреждению. Цель рационального агента может быть эгоистичной или альтруистичной – он может хотеть получить деньги для себя или раздать все на благотворительность. Его цель может быть разумной или неразумной, направленной на самосохранение или суицидальной. Рациональный агент просто делает выбор, который максимизирует его шансы на достижение этой цели. Современные СМИ переполнены сюжетами о многочисленных провалах человеческой рациональности, но такие публикации исподволь привносят ценностное суждение в техническое определение. Если бы математическое свойство, известное нам как рациональность, получило название с негативным оттенком – скажем, «алчная максимизация», – то заголовки таких материалов звучали бы подобрее: не «Люди нерациональны», а «Люди – не алчные максимизаторы».

Теория игр – это чистая математика, и потому она не может делать эмпирических предсказаний. Тем не менее этот некогда узкоспециальный раздел математики подчинил себе многие общественные дисциплины, включая экономику, политологию, право, этику и психологию. Хотя экономисты годами работали над тем, чтобы связать экономическую теорию с более реалистичными проявлениями человеческого поведения, в учебниках экономики часто излагаются давно устаревшие идеи. Физики, как отмечает экономист Херберт Гинтис, регулярно обновляют свои модели, чтобы привести их в соответствие с экспериментальными данными. Противоречащая всем интуитивным представлениям квантовая механика складывалась десятилетиями, получив первоначальный толчок из-за экспериментальной аномалии, связанной с излучением черного тела. Теоретики принимали всякий новый озадачивающий результат эксперимента близко к сердцу: каждый из таких результатов указывал на то, что необходимо понять что-то еще. Последовательное обновление физических моделей в конечном итоге привело к концептуальному прорыву квантовой механики. В экономике такого не произошло. Изучив классический учебник по микроэкономике, Гинтис пришел к выводу, что «несмотря на всю свою красоту, текст тысячестраничного тома не содержал ни единого факта»[220]. Такие труды безмятежно провозглашают некие «законы» рынка, на самом деле имея в виду тавтологии. Их авторы строят математические воздушные замки в полном отрыве от реальности.

Самая большая проблема, считает Гинтис, – это предположение, что люди действуют из эгоистических соображений. Слишком много имеется свидетельств обратного. Бесчисленные психологические исследования показали, что мы ненавидим лгать друг другу и избегаем лжи даже себе в ущерб. Люди особенно честны, когда на кону стоят значительные деньги. Испытуемые относятся к сотрудничеству настолько серьезно, что наказывают других участников за отказ от него, независимо от того, затрагивает ли это лично их интересы. Институциональные и социальные механизмы наказания и поощрения (такие как тюрьма, штрафы и молва, с одной стороны, или торговые соглашения, дивиденды и репутация – с другой), возможно, возникли как инструменты принуждения к сотрудничеству. Неудивительно, что вид, который столь многим в своем успехе обязан согласованным усилиям огромных масс, демонстрирует поведение, ориентированное на других. Математикам, утверждает Гинтис, стоит поработать над уточнением предпосылок теории игр, чтобы лучше это учитывать.

Еще одна трудность при попытках согласовать теорию игр с поведенческими исследованиями заключается в том, что теория игр полностью построена на предпочтениях, а экспериментаторы не всегда могут определить, чего на самом деле хотят игроки. По правде говоря, игроки не «имеют