Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

Дофамин связан и с несколькими другими известными искажениями. Дофаминовый ответ мозга также отражает экономическое понятие предельной полезности: чем больше человек уже имеет чего-либо, тем меньше он этого хочет. Тысяча долларов более ценна для человека с нулем долларов, чем для человека с миллионом. Группа Вольфрама Шульца обнаружила, что дофаминовые нейроны испытывающего жажду животного сильно реагируют на сигналы, предсказывающие вознаграждение в виде сока. Однако по мере утоления жажды эта реакция ослабевает. Чем больше сока выпило животное, тем меньше оно его ценит[230]. Это основа гедонистической адаптации: люди привыкают к улучшениям в своем образе жизни и, адаптировавшись к новой реальности, ищут еще большей роскоши.

То же самое относится и к искажению, известному как временно́е дисконтирование. Мы склонны ценить немедленное вознаграждение больше, чем вознаграждение в будущем, даже если будущее вознаграждение крупнее. Например, большинство людей предпочтут посмотреть фильм, а не готовиться к экзамену. Выгода от успешной сдачи экзамена может быть больше – например, получение лучшей работы, – но она последует лишь через месяцы или годы. Шульц и его коллеги обучили обезьян нажимать на рычаг после вспышки света, чтобы получить вознаграждение в виде сока. У обученных животных дофаминовые нейроны активировались в ответ на световой сигнал, предсказывающий подачу сока. Когда ученые добавили вторую вспышку перед первоначальным световым сигналом, дофаминовые нейроны научились реагировать и на нее, хотя и слабее. Чем дальше во времени сигнал отстоял от фактического вознаграждения, тем слабее была дофаминовая реакция (и, следовательно, мотивация), что отражает нашу склонность жертвовать будущим ради настоящего.

Дофаминовая реакция также замечательно согласуется с другим когнитивным тиком: мы более чувствительны к относительным, а не к абсолютным показателям. Допустим, два участника исследования выполняют за плату одну и ту же задачу. Первому говорят, что ему заплатят пять долларов, а второму – что пятьдесят. Если первый участник получит шесть долларов вместо ожидаемых пяти, а второй – сорок восемь вместо ожидаемых пятидесяти, то первый испытает больше удовольствия, чем второй, хотя второй в абсолютном выражении заработал в восемь раз больше, чем первый. Вспомним, что дофаминовые нейроны отслеживают ошибки в предсказании вознаграждения. Степень возбуждения дофаминового нейрона показывает, например, насколько фактическое вознаграждение отличалось от ожиданий животного. Дофаминовые нейроны повышают свою активность, если полученное вознаграждение больше, чем ожидалось, и снижают ее в обратной ситуации. Они регистрируют относительные различия между реальностью и представлением, а не величину самого вознаграждения[231]. Значение имеет только отклонение от ожидания.

То, что экономисты ошибочно назвали искажениями, – это не дефекты, затуманивающие оптику чистого разума, а способы работы мышления. Теории, основанные на обучении, такие как обучение с подкреплением, объясняют многие типы человеческого поведения и когнитивные искажения лучше, чем теория игр. Однако это не помешало ученым поместить теорию игр в самое сердце социальных наук, а популяризаторам – подавать логику теории игр как эталон деловой хватки. Но люди – это не статичные уравнения. Они меняют свое поведение и учатся на основе контекста игры, в которую играют (будь то «Уолл-стрит» или «Круговая порука»). Представления аналогичным образом играют роль в предсказаниях дофаминовой системы. Это имеет два важных следствия. Во-первых, наше поведение будет определяться тем, в какие игры мы играем, поэтому нам лучше проявлять осторожность в отношении того, как мы организуем эти игры. Игры могут научить нас плохому – не потому, что мы, люди, по природе плохи, а потому, что игры могут вознаграждать нас за плохое поведение. Во-вторых, независимо от задуманной организаторами структуры игры, в которой мы участвуем, мы будем вести себя в соответствии с нашими представлениями о ней, что может изменить саму ее суть. Выбор других игроков может влиять на наши представления. Один игрок, который постоянно предает в повторяющейся дилемме заключенного, может побудить других действовать так же. Наши представления и взаимозависимость наших решений ощутимо влияют на нашу реальность, определяя очертания игр, разворачивающихся на уровне всего общества.

Теория игр, впервые разработанная глубоко травмированным историческими событиями ученым в надежде проникнуть в глубины человеческой природы, всегда была лишь математикой – динамикой максимизирующей функции, а не реальных людей. Мы должны быть осторожными, чтобы не позволить ее моделям что-либо сообщать о нас самих и не допустить проникновения ее басен в сферу устоявших представлений. Возьмем, к примеру, эвристику нулевой суммы. Люди по всему миру склонны верить, что любые ресурсы ограничены, даже когда это не так. Изоляционист может выступать против иммиграции, потому что думает, что иммигранты «крадут» часть фиксированного количества доступных рабочих мест, не понимая, что миграция также стимулирует экономический рост и создает новые рабочие места. Пламенный националист может полагать, что любой прогресс, достигнутый в другой стране, обязательно означает ухудшение положения его собственной, а не совместную выгоду от инноваций. Расист может заключить, что любая помощь, оказанная другим группам, обязательно означает убыток для его собственной. Далеко не каждая ситуация представляет собой игру с нулевой суммой, однако такое мировосприятие распространено повсеместно. Метафора нулевой суммы слишком часто используется для личных и политических взаимоотношений, подрывая доверие между людьми и препятствуя сотрудничеству, которое сыграло столь огромную роль в успехе человечества.

Сама по себе теория игр не виновата в эвристике нулевой суммы – фон Нейман просто описал этим понятием определенный класс игр. Люди придерживались некоторой версии этого когнитивного искажения задолго до того, как математики сформулировали соответствующую концепцию. Однако из-за привилегированного положения теории игр в академических кругах люди могут принимать это обывательское представление за научно установленную истину и использовать теорию игр для оправдания или извинения своих искаженных взглядов. Приверженность конкретного человека к мышлению с нулевой суммой зависит от его культурной и личной истории[232]. Белые американцы чаще, чем темнокожие, рассматривают межрасовые отношения как игру с нулевой суммой. Мужчины чаще рассматривают как игру с нулевой суммой межгендерные отношения, выступая против антидискриминационных мер на рабочем месте. Страны, чьи граждане более склонны к мышлению с нулевой суммой, как правило, имеют более низкий ВВП, меньший уровень плюрализма, пониженную эффективность государственного управления и худшее положение с правами человека. Отдельные люди с таким типом мышления, как правило, испытывают недостаток положительных эмоций и низкую удовлетворенность жизнью. Мышление с нулевой суммой приводит к антагонизму между индивидами и группами. Оно может побуждать людей оправдывать аморальное поведение или делать неверный выбор на основе неверных предположений, поскольку не дает им заметить взаимовыгодные решения. Учитывая сложность человеческой психологии, тут трудно определить направление причинно-следственной связи и установить, ведет ли мышление с нулевой суммой к худшим экономическим показателям или наоборот. Мы не знаем, является ли это искажение продуктом эволюции