Разбитая осколками - Айрин Крюкова

Палец уже коснулся экрана.

Но Тайлер не звонил просто так.

Никогда. Что-то внутри неприятно сжалось.

Я остановилась посреди зала, чувствуя, как люди обходят меня, как кто-то раздражённо цокает, но мне было всё равно. Я нажала «принять» и поднесла телефон к уху.

— Да? — голос прозвучал тише, чем я ожидала. Хрипло.

Секунда тишины.

Потом вдох. Резкий. Слишком шумный.

— Эм… — голос Тайлера был напряжённым. Не его обычным. Не спокойным, не слегка ироничным. Он будто подбирал слова, и это сразу насторожило. — Я… я не знаю, стоит ли тебе говорить.

У меня внутри всё похолодело.

— Что? — я сжала телефон сильнее. — Тайлер, что-то произошло?

Мгновение.

Он замолчал.

А потом выдохнул так, будто делал шаг в пропасть.

— Мэддокс… — пауза. Слишком длинная. — Он попал в аварию.

Мир остановился. Буквально.

Шум ресторана исчез. Голоса, музыка, шаги — всё растворилось, будто кто-то резко выкрутил звук до нуля. Я перестала чувствовать пол под ногами. Перестала дышать.

Авария.

Слово ударило в грудь тупо и жестоко. Сердце дёрнулось, и замерло.

На этом моменте всё внутри меня остановилось вместе с ним.

Глава 39. Люблю

АРИЯ

Я сидела, уставившись в одну точку.

Даже не знаю, куда именно. В стену напротив? В серый пол? В собственные руки, сжатые до побелевших костяшек? Всё вокруг слилось в одно мутное пятно, где не было ни времени, ни звуков, ни нормального дыхания.

Пусто. Абсолютно пусто.

Рядом со мной сидела его мама.

Мама Мэддокса.

Её плечи были опущены, спина чуть сгорблена, будто за эти двое суток она постарела на несколько лет. В руках смятый платок, который она машинально перекладывала из одной ладони в другую. Она почти не плакала. И это пугало сильнее любых слёз.

Подавлена слишком мягкое слово.

Раздавлена. Выжжена. Обездвижена изнутри.

Прошло двое суток.

Два чёртовых дня и две бесконечные ночи, в которых мы сидели здесь, в этой стерильной, холодной больнице, и ждали хоть чего-нибудь. Слова. Движения. Вздоха. Любого признака, что он… всё ещё здесь.

Он не очнулся.

Врачи не пускали нас внутрь. Ни меня, ни её. Сколько бы мы ни просили. Сколько бы она ни умоляла, срывая голос. Они говорили одно и то же, сухо, отстранённо, как по бумажке:

— Состояние тяжёлое.

— Нестабильное.

— Нужно время.

Время.

Самое жестокое слово из всех возможных.

Я смотрела на электронные часы на стене и ловила себя на том, что ненавижу каждую секунду, которая уходит впустую, пока он лежит там, без сознания. Пока мы ничего не можем сделать. Пока всё зависит не от нас.

А что если он умрёт?

Эта мысль пришла внезапно. Не осторожно. Не намёком.

Она ударила прямо в грудь. Резко. Без предупреждения. У меня перехватило дыхание. В горле стало тесно, будто кто-то сжал его изнутри. Я судорожно втянула воздух, но он не помог.

Если он умрёт… Если он просто не откроет глаза…

Меня передёрнуло.

Ещё совсем недавно я ненавидела его.

По-настоящему. С яростью. С обидой, от которой хотелось кричать и ломать всё вокруг.

Я хотела рвать его словами, мыслями, воспоминаниями. Хотела, чтобы ему было больно так же, как было мне. Я говорила себе, что он мне никто. Что он не имеет больше власти надо мной.

А теперь?

Теперь я сижу в больничном коридоре, считаю трещины на полу и жду, когда мужчина, который разрушил меня, очнётся.

Жду, затаив дыхание.

Это даже смешно. Если бы не было так больно.

Я сама не поняла, в какой момент он снова пробрался под кожу. Когда растопил то, что я выстраивала годами. Одним взглядом. Одним прикосновением. Одним чёртовым «я буду ждать».

Я не заметила, как снова начала бояться его потерять.

Я перевела взгляд на его маму. Она сидела, глядя в пустоту перед собой, и вдруг тихо, почти неслышно сказала:

— Он сильный… Он справится.

Я кивнула. Не потому, что была уверена. А потому, что иначе просто развалюсь.

Сильный.

Да. Мэддокс всегда был сильным. Жёстким. Несгибаемым. Человеком, который выживал там, где другие ломались.

Но сейчас он лежал за закрытой дверью. Беззащитный. Один.

И эта мысль выворачивала меня наизнанку.

Я сжала пальцы сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

Только бы очнулся. Пожалуйста.

Просто…

Открой глаза.

А ведь мы могли бы провести великолепный вечер.

Эта мысль пришла не сразу. Она прокралась медленно, как яд, разливаясь по венам. Я представила тот ресторан. Свет. Его взгляд, когда он наконец вошёл бы. Представила, как сидела бы напротив, с выпрямленной спиной и напряжёнными плечами, выстраивая между нами стены. Делая вид, что мне всё равно. Что я спокойна. Что ничего внутри не дрожит.

Я бы боялась. Боялась снова поверить. Боялась, что он снова разобьёт меня, как уже делал.

Я бы держала дистанцию. Слова подбирала осторожно. Не позволяла себе улыбаться слишком широко. Не позволяла себе расслабиться. Потому что страх был сильнее желания.

А тогда… тогда я разочаровалась в нём.

Сидя одна за тем столиком, среди вина и остывших блюд, я была уверена: он опять меня бросил. Опять решил поиграть. Опять показал, насколько мало я для него значу. Я чувствовала стыд. Злость. Унижение. Я думала, что он просто издевается. Что для него это ничего не значит.

А оказалось… Оказалось, он мчался ко мне.

Заканчивая дела так быстро, как только мог. Срываясь с места. Торопясь. Спеша. Потому что хотел успеть. Потому что для него это было важно.

Если бы этого не случилось. Если бы той чёртовой машины не было.

Если бы она не врезалась в него.

Если бы…

Я резко встала со своего места. Движение получилось дёрганым, резким, будто тело больше не могло сидеть спокойно.

— Я за водой, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вам тоже взять?

Его мама медленно кивнула, даже не поднимая на меня взгляда.

Мне нужно было отвлечься. Хоть на минуту. Хоть на вдох.

Я направилась к автомату с напитками. Пальцы дрожали, когда я доставала монеты. Они звякнули громче, чем следовало, когда я засовывала их внутрь. Машина загудела, и две бутылки газированной воды с глухим стуком упали вниз.

Я открыла одну и сделала большой глоток. Холодная вода обожгла горло, но не принесла облегчения. Я выдохнула тяжело, почти со стоном, и на секунду прикрыла глаза.

Соберись, Ария. Ты должна держаться.

Я повернулась, чтобы идти