Жестокий трон - Кения Райт

Мой отец сделал это не просто так, он хотел влезть мне в голову.

Заставить меня колебаться.

Он думал, что это сломает меня, пробьет мою решимость и сделает уязвимым.

Но он ошибался.

В конце концов, тело Шанель оказалось здесь не из-за него.

Оно оказалось здесь из-за меня.

Я стиснул зубы, когда это осознание ударило в грудь с беспощадной ясностью.

Это я забрал тело Шанель. Украл его, словно эгоистичный, убитый горем вор, уверенный, что способен каким-то образом защитить ее даже после смерти. Я позволил вине и злости ослепить себя и, сделав это, отдал своей сестре Янь, а теперь и отцу, идеальное оружие против меня.

Я смотрел на безжизненную фигуру Шанель, на трещины на ее коже, на пустоту в ее глазах и почувствовал, как во мне что-то изменилось.

Впервые с того момента, как я увидел ее, во мне не поднялась волна ярости, не нахлынула отчаянная вина.

Только… полное принятие.

Здесь больше не было Шанель. Это не имело никакого значения. Она умерла давным-давно, и ее яркий свет угас в тот самый момент, когда его погасил человек, стоящий сейчас напротив меня.

Ее смерть не была моей виной.

Никогда не была.

Это была его вина.

Мой отец убил ее. Он отнял ее у меня так же, как отнимал все остальное. И никакое чувство вины или ярости не могло вернуть ее обратно.

Но эта битва… она вообще не о Шанель. Теперь я это понимаю. Она даже не о том, что он убил Ромео или Янь. Уже нет.

В памяти вспыхнуло лицо Моник.

Все это ради защиты моей новой жизни.

Я медленно выдохнул и ослабил хватку на Парящей Драгоценности, чуть разжав пальцы, чтобы снять напряжение. Ярость, бурлящая в груди, начала уходить, уступая место чему-то более устойчивому, более сильному.

Я снова подумал о Мони.

Ее тепло, ее сила, ее безоговорочная решимость стоять рядом со мной, несмотря ни на какие обстоятельства. Я думал о том, как ее голос смягчался, когда она шептала мое имя, о том, как ее губы изгибались в улыбке, способной рассечь даже самую темную ночь.

Мне больше не нужно было сражаться ради мести, вины или призраков.

Мне нужно было сражаться ради нее.

Ради нас.

Успокоившись, я перевел взгляд туда, где мой отец стоял под Великим Белым Лотосом.

Это дерево было легендой, его ветви свисали тяжелые от чисто-белых лепестков, которые никогда не опадали, ни в какое время года и ни при какой погоде. Сегодня ночью цветы мерцали под луной мягким светом. Его массивный белый ствол возвышался прочно, кора была гладкой и бледной, как кость.

Выражение моего отца было торжествующим, он скрестил руки на груди и смотрел на меня с высокомерием человека, который был уверен, что уже победил.

Думаешь, ты пробрался в мою голову? Шутишь, старик. Мне плевать, что ты вытащил сюда тело Шанель.

Его взгляд встретился с моим спокойным, и выражение на лице дрогнуло.

Я не стану играть в твою игру.

Я не знал, что именно он увидел в этот момент, но знал, что чувствовал я — покой и ясную цель.

В моей стойке не было ярости, во взгляде не было ненависти.

Только решимость.

Его хмурый взгляд стал мрачнее, трещины в уверенности расползались все шире, пока он всматривался в меня.

Я был уверен, что он ожидал увидеть, как я сломаюсь, как потеряю себя в хаосе, который он создал. Но вместо этого он столкнулся с тем, чего никогда не смог бы понять, — силой, рожденной не страхом и не ненавистью, а любовью.

Я сын своего отца, но я также сын своей матери.

А потом прилетели вороны.

Сотни птиц — сплошные черные перья и острые клювы. Они обрушились сверху из теней ночного неба. Их резкие крики резали воздух, словно осколки стекла.

Сначала они облепили дерево, яростно хлопая черными крыльями.

Я изогнул брови.

Затем, один за другим, вороны начали садиться на ветви Великого Белого, и пока они усаживались, безупречная белизна лепестков исчезала под мрачной массой их перьев, превращая дерево в зловещее видение.

И наконец я принял то, что всегда знал в глубине души, всякий раз, когда видел их.

Ромео и Шанель здесь… вместе с остальными их предками. Не знаю, правда это или нет, но именно в это я хочу верить.

Я снова перевел взгляд на отца. Он переместился под деревом и бросил взгляд вверх, туда, где вороны смотрели на него сверху вниз.

И впервые за эту ночь я увидел это.

Страх.

Мелькнувший, едва уловимый огонек в его глазах, но он был.

Вернув взгляд ко мне, он отошел от дерева и подошел к телу Шанель.

Я крепче сжал Парящую Драгоценность и поднял ее острие к небу, готовясь к любой атаке.

Разумеется, он не двинулся ближе, но остановился прямо возле Шанель.

Люди начали появляться и рассаживаться на трибунах.

В голове всплыли наставления Сунь-цзы.

Побеждает тот, кто знает, когда сражаться, а когда нет.

Мой отец хотел, чтобы я потерял контроль, чтобы я бросился на него в слепой ярости. Он хотел лишить меня дисциплины, которую вбивали в меня с самого детства.

Но я не собирался дарить ему это удовольствие.

Первый шаг сделаешь ты, старик.

Он указал на Шанель.

— Вот твоя настоящая Хозяйка Горы.

Я был достаточно умен, чтобы не клюнуть на эту приманку.

Его лицо исказила усмешка, когда он понял, что я не реагирую так, как ему хотелось. Его следующий поступок был ему нехарактерен, знак того, что он срывается не меньше, чем я.

К моему шоку, он одной рукой расстегнул штаны, в то время как другой держал Императорский Плач.

Я вскинул брови.

Какого блять хуя?

Время будто замедлилось, когда он вытащил свой член и полностью повернулся к безжизненному телу Шанель.

Толпа, собиравшаяся вокруг, ахнула разом.

А потом он обоссал мертвое тело Шанель.

Охренеть.

Звук был громким, вульгарным, это было святотатство, отразившееся эхом по всей арене. Струя стекала по ее уже разложившейся плоти и собиралась в лужу у основания стула.

Зрелище было тошнотворным, но в память навсегда врезалось его лицо — самодовольная, искаженная усмешка, удовлетворение в глазах, словно он совершил что-то великое.

И даже его стойка, несмотря на то что он ссал, выглядела так, будто он надеялся, что я сорвусь и наброшусь на него прямо сейчас.

Хорошая попытка, отец.

Я скользнул взглядом по толпе и увидел, что Мони, Чен и Дак еще