Беда майора Волкова - Ника Оболенская
Мама мечтала о карьере актрисы и даже поступила в театральное училище, но надолго там не задержалась.
Папа уже тогда был уже опытным врачом с многообещающими перспективами. Он что-то разглядел в той девочке-весне и не смог отпустить.
Мама когда-то говорила, что они встретились слишком поздно с папой. Большая разница в возрасте, вечные дежурства и операции отца…
А папа, наоборот, считал, что они их встреча произошла слишком рано.
«Лера не успела вырасти, когда у нее появилась ты. Возможно, это стало для мамы испытанием, которое ей оказалось не под силу пройти».
Да, единственное, что не вписывалось в образ веселой и озорной стрекозы… так это беременность.
Бесконечный токсикоз превратил маму в затворницу. В какой-то момент легкость сменилась отеками, веселый нрав из-за вечно ноющей поясницы и ринита отяжелел и обзавелся капризными нотами. Подруги отдалились, а круг друзей вдруг сузился до родной сестры-близняшки, у которой уже была дочка четырех лет.
Папа разрывался между пациентами и беременной женой. По его словам, после моего рождения с мамой произошли метаморфозы. И нет, это не банальная послеродовая депрессия — к услугам молодой мамочки были все няни города. Она даже к психотерапевту ходила.
Нет. Она не была больна физически, но будто погасла изнутри. Девочка-весна ушла безвозвратно, уступив место женщине-осени. Тихой, задумчивой и печальной.
Тогда-то и вмешалась Ба. Она быстро поняла, что в браке ее сына наметился первый кризис, и взяла дело в свои руки. Сначала она просто оставалась с младенцем в квартире молодых, но быстро поняла, что плач ребенка раздражает и без того малахольную молодую мать.
Тогда баба Тоня забрала меня к себе, и я стала жить с ней.
Наверное, дико это слышать, да? Но тогда такой вариант устроил всех. Отец мог спокойно оперировать, а мама, наконец-то, перестала быть похожей на тень.
А я… а я обожаю свою Ба. При всем своем отношении к матери-кукушке, она никогда не позволяла себе сказать что-то о маме плохое. Наоборот, Ба часто повторяла, что родителей не выбирают, и что мама любит меня. Просто, по-своему.
Правда, детей не обманешь. Была какая-то фальшь во всем этом.
Мама всегда ассоциировалась у меня с праздником.
Будь то утренник в детском саду, Первое сентября, мой день рождения… она всегда приходила, надушенная дорогим парфюмом, сияющая как солнце, с красиво уложенными волосами. С неизменной улыбкой… и колкими словами, которые мне аукаются до сих пор.
«Ой, Яночка, ты такая у меня неуклюжая…»
«Ты ж мой гаденький утеночек…»
«Моя ж ты дурочка, где ты так испачкала свое платьице?»
Ничего удивительного, что я стала бояться разочаровать свою блистательную маму.
Стоило ей только нахмуриться или грустно опустить уголки губ, как мне казалось, что мир рушится.
Я в самом деле боялась, что моя прекрасная мамочка уйдет и бросит меня одну. Мне часто снились кошмары, что я ее потеряла в толпе незнакомых, будто смазанных лиц и не могу никак найти.
Наверное, я была странным все-таки существом. При всей заботе бабушки, я готова была вывернуться наизнанку, лишь бы мама обратила на меня внимание.
Моя любовь к ней была похожа на слепое обожание, поклонение идеалу… манию.
Тем больнее оказался удар, когда она ушла от папы.
Просто в один солнечный весенний день мама забрала меня из школы пораньше и повела в театр. Нет, не в кукольный, а в самый настоящий — взрослый!
Туда, где огромная мраморная лестница возносит тебя на второй этаж, в гулком зале кресла обиты красным бархатом, а потолок теряется высоко-высоко наверху.
Я не помню, что тогда шло в программе, да и разве это интересно девочке одиннадцати лет?
Зато я помню холеную руку мамы, унизанную кольцами. Она сжимала ею мою потную крохотную ладошку, а мне было стыдно за синюю пасту, испачкавшую пальцы. Еще помню духи — от мамы так вкусно, сладко пахло, что я бы вдыхала этот запах снова и снова. Помню ее смех — звонкий и чистый. Значит, все-таки постановка была комедийной.
Глаза мамы горели азартом, когда она смотрела на сцену, и в них же я видела тепло и грусть, когда она обращала свой взгляд на меня. В антракте мы ели мороженое из высоких креманок и пили шипящую газировку, которую нам разлили в самые настоящие бокалы для шампанского.
А потом мы долго катались на каруселях в парке. Пока совсем не стемнело.
Тогда мне казалось, что мы отлично проводим время вместе. Наконец-то, по-взрослому, как мама и дочка.
Дома, сняв с меня куртку, мама так и осталась стоять в прихожей, одетая в свое длинное белое пальто. Кутаясь в бежевый шарф, она сверилась с часами на запястье и грустно мне улыбнулась. Ее слова навсегда врезались мне в память.
«Знаешь, котенок, мне нужно уехать. Это ненадолго, вы с папой даже не успеете соскучиться. Но этот город меня душит. Обещаю, что привезу тебе много всяких игрушек и сладостей. А теперь, будь хорошей девочкой, проводи меня, закрой дверь и дождись папу».
Выкатив небольшой чемодан, мама клюнула меня в щеку, измазав ту помадой, и вышла за дверь. Я помню эхо ее шагов, к которому долго прислушивалась, приникнув ухом к замочной скважине.
В последнее время мама часто уезжала в командировки с театром, порой ее не бывало дома неделями. Но в этот раз всё было будто не так.
И только потом я узнала, что мама больше никогда не вернется к нам с папой.
Сейчас модно тащить на сеансе психоанализа всю муть из детства, прорабатывать травмы, растить в себе личность. Искать внутреннюю опору и якоря. Но всё, чего мне хотелось за эти четырнадцать лет, так это спросить:
«— Зачем ты тогда вообще рожала меня, если была не способна на ту любовь, которую я заслуживала?»
Вынырнув из своих мрачных воспоминаний, пожимаю плечами:
— Дети должны быть желанными. Этим цветам жизни положено расти в абсолютной любви. Как ты себе это представляешь, Юль, если я сама не знаю, каково это?
— Ты сейчас говоришь чушь, Ян. — Сестра мягко сжимает мою ладонь. — У тебя всегда были мы. Папа, баба Тоня… я. Мы тебя любим в тысячу раз больше, чем она.
Грустно улыбаюсь, вдруг вспомнив, как ревновала Юльку к ее же маме, как две капли воды похожей на мою. Как мы дрались с сестрой в деревне у Ба, а потом стали самыми близкими на свете людьми…
Да, у меня есть их любовь. Но что, если…
— А что, если
