Гулящий. Отдана брату мужа - Иман Кальби
Да, определенно, если тщеславие — один из самых любимых пороков дьявола, то равнодушие — уж точно, один из самых любимых механизмов творить зло. Тут ведь даже делать ничего не нужно — просто бездействовать, просто молчаливо созерцать, как несовершенства этого мира окрасят в черные краски еще одну невинную душу…
Смешно сказать. Я стал философом за эти пару дней. Каждый из нас становится, наверное, перед лицом важного выбора…
Смотрю на два тельца, лежащие рядом…
Крохотные спинки с проступающими косточками позвоночников повернуты ко мне — и потому я вижу черное родимое пятнышко на одном, а на другом — идеально гладкая спина.
Мой ребенок и совершенно чужой. Ненужный. Тот, кому суждено было быть отбросом. Кем суждено? Грешниками, которые решили, что можно врать, обманывать, совершать подлости, а потом так же просто избавляться от последствий своих грехов?
Я не святой. И ни разу не говорил, что могу взять на себя ответственность быть арбитром, оказаться вдруг всепрощающим и абсолютно добрым.
Я обожженный. Обожженный с детства нелюбовью. Меня не рожала пользованная шлюха. Меня не хотел убить родной отец. Меня не называли биомусором и ненужным этому миру. Но именно эти эмоции я нес на протяжении всей своей жизни. Именно эту печать — печать ненужности. Вот такая странная закономерность, которую не получилось разрешить даже пресловутым тестом ДНК. Да, я отчаянно цеплялся за иллюзию, что Луиза — не моя мать. Что я потому был всегда ей обузой, но нет… Все оказалось ужаснее и трагичнее…
Можно открыть свое сердце и принять чужого, а можно ненавидеть родного. Только лишь потому, что твое рождение совпало с желанием мужа начать от тебя гулять… Вот такая суровая правда. Не знаю, смогут ли ее понять те, кто был с детства обласкан и долюблен, но мне здесь и сейчас она очевидна, как прописная истина.
Дверь инкубатора открывается и внутрь входит Зевсов.
— Привет, брат… Ты как? — спрашивает он тихо, некоторое время со мной в одном ряду постояв у стекла в созерцании двух родившихся с разницей в несколько часов малышей, — что ты решил?
— Если Диана за, тогда давай сделаем так, как ты предлагаешь, — еще мгновение назад я просто не верил, что у меня из груди вырвется именно такой ответ. Просто сил на него не было, а сейчас они нашлись вдруг. И дело не в том, что я резко стал святым и хорошим. Дело в том, что это моя плата. Моя плата за любовь. Моя компенсация. Я должен доказать, что могу иначе. Не так, как со мной. Что я не яблонько от яблоньки.
Этот ребенок отчаянно хотел жить. Не убили его ни авария, ни покушение, ни тяжелые роды. Кто я, чтобы лишать его этого? Мог бы забить и отказаться, мог бы закрыть глаза и сказать Зевсову, чтобы придумали другую схему, как упрятать его от родственников подохшего Батыра.
Возможно, они захотят его забрать, а может и убить. Черт знает что там в голове у этих людей с мнимой честью и «чистотой крови». Аруславно вообще отрицает, что он подговаривал Баху убить Джаннет. Валит все на семейку Бахи… Не хочу копаться в этом говне. С меня хватило…
Меня вообще все это не должно было интересовать, но… ведь велика вероятность, что найдутся другие — хорошие, добрые и благородные, кто заберет этого ребенка, кто будет о нем заботиться… Так почему не я?
Почему я всю жизнь обижался на свою мамашу за малодушие, а сам в самый ответственный момент великодушие проявить не могу?
— Хорошо… — выдыхает Зевсов, — смотри, какая схема. В морг тело малыша вчера поздно вечером привезли. Родился мертвым накануне у одной бездомной алкоголички. Его запишут как ребенка Джаннет. Обоих тогда кремируют после оформления всех необходимых заключений. А на Диану мы запишем двойню. Для того, чтобы снять вопросы по вашему родству, мы запишем анализ ДНК с вашего сына на двоих детей. Вот такой расклад, Батыр.
— Если вдруг поймают и прижмут — больно будет?
— Не поймают, — решительно отвечает Зевсов, — меня так точно. Все честно. Мертвое тело — это уже закрытый вопрос. Тем более мы понимаем, что ни для чего хорошего родственники Бахи не будут его искать. Но знаешь что, друг, скажу тебе… Чует мое сердце, не зря он на свет появился. Вон, смотри, как за жизнь цепляется. Такие всегда чего-то высокого и большого добиваются. Не просто так все. Говорю тебе, как самый натуральный материалист — не просто так. Что бы ни было, все это в руках Бога, а не наших…
— К ней могу зайти? — в сотый раз спрашиваю у Захара. Не пускает меня к Дианке, а меня аж трясет от нетерпения…
Он выдыхает и усмехается.
— Иди уж, братец… А то скоро дверь выломаешь…
Я тут же подрываюсь к выходу. В дверях Зевсов меня опять окликает.
— Респект, брат, — произносит искренне, — это очень достойно с твоей стороны. Вы оба — ты и Диана — заслуживаете самого лучшего. Буду болеть за вашу семью. И всегда знай — когда за третьим и четвертым пойдете — то только в мой перинатальный центр…
— Долго ждать не заставим, — усмехаюсь я и прикрываю за собой дверь…
* * *
Когда Он входит в комнату, перед глазами начинают неистово скакать мелкие мурашки. Волнуюсь. Выгляжу, наверное, ужасающе…
— Дианка моя… — касается горячими губами моих пальцев, — самая красивая…
Тут же развеивает все сомнения…
Прикрываю глаза, потому что на них сразу слезы.
И на его — тоже слезы.
Их вообще не могу видеть — сердце разрывается от восторга и распирающего чувства ярости…
— Видел малышей?
Он кивает и нервно сглатывает…
— Скажи мне, что это сделает тебя счастливой, Ди, — я понимаю о чем он… Второй малыш… Малыш от женщины, которая активно пыталась навязать себя Батыру. Где-то глубоко в душе мы оба знаем, что это и его вина, его грех отчасти. Что бы кто ни говорил, а когда мужчина дает тебе надежду, ты веришь… Когда-то я была в ее роли. Когда-то он ведь тоже предал… Но сейчас это неважно. Сейчас мы оба перешагнули и забыли… Нет смысла о прошлом, есть только о будущем — нашем общем…
— Честно сказать тебе, Батыр? — касаюсь его щеки с трехдневной густой щетиной, — я когда увидела этого мальчика, у меня сердце кольнуло…
