Гулящий. Отдана брату мужа - Иман Кальби
Красавец, оперативно сработал!
Поднимаю глаза. Вижу труп Бахи на снегу. Алая кровь сочится изо рта. Глаза открыты…
Не рой могилу другому…
На душе мрак. Гад получил то, что должен был…
Слышу стон. Перевожу глаза вниз, на Диану.
Держится за живот, лицо перекошено…
— Батыр… Очень больно… — произносит слабым голосоком… В животе очень больно…
Я матерюсь и ору… Хватаю ее на руки. Перед глазами туман и паника.
Ко мне подходят мужчины в балаклавах, что-то орут, кто-то из людей Бахи тоже на полу с кровью, другие повязаны, одна из машин горит — при обстреле повредили бак, для меня все это одна нескончаемая пелена.
Перед глазами перекошенное от боли лицо Дианки моей…
— Быстрее… — вырывается утробное, — в больницу… Срочно…
Тут скорая… Это ее сирена, оказывается.
Мы залезаем в карету. На ходу ей что-то начинают давать, обкалывают, какие-то слова сложные говорят.
Я смотрю на свою девочку, руку ее холодную сжимаю.
Боится, плачет…
— Все будет хорошо, Ди… — сам плачу сейчас. Чувствую, что на глазах слезы. Просто не контролирую это, — все будет хорошо, моля любимая…
— А если я его потеряю? — говорит и всхлипывает.
— Не потеряешь… все будет хорошо… Все…
* * *
Я сижу под этой проклятой белой дверью, уткнувшись ладонями в лицо, и каждый удар сердца грохочет в висках так, будто сейчас разорвет. Почему так тихо? Почему я ничего не слышу? Господи, пусть бы хоть крик, хоть стон, хоть что-то, лишь бы знать, что она жива… что они оба живы.
Диана там. Диана, моя Диана. Она должна быть в моих объятиях, а не за этой проклятой дверью, где чужие люди решают, выживет ли она, выживет ли наш ребенок. Преждевременно. Слишком рано. Он же еще… он еще крошечный, не готовый к этому миру. Почему именно сейчас? Почему так? Зачем только она из дома вышла⁈
Бля, я знаю, зачем!
Мразь Арусланов воспользовался служебным положением и вытащил Диану, корочкой прикрывшись. Она думала, что едет к правоохранителям по вопросу Джаннет… А они ее вытащили, чтобы на меня надавить. А мои мужики… Это тоже капец полный… Среди моих крыса оказалась… Вот откуда ноги растут во всем… У мразя Бахи были везде свои казачки… Не удивлюсь, что и по Джалилу они поработали…
Но сейчас даже гнева на них не хватает.
Сейчас я о другом…
Я не могу помочь. Я не могу даже войти. Только сидеть, ждать, дрожать, слушать, как коридор пуст и холоден, как лампы жужжат над головой. Как будто тюрьма. Как будто казнь.
Вдруг кажется, что она кричит! Нет… тишина. Может, я оглох от страха. Может, я сошел с ума…
А если… если я потеряю ее? Если потеряю их обоих? Что я тогда? Как я дышать буду? Она улыбалась мне всего несколько часов назад, держалась за живот и говорила: «Он толкнулся, потрогай». А теперь — кровь, сирена, бегущие врачи.
Я хочу раздолбать дверь, влететь, схватить ее за руку. Сказать: «Я здесь, я рядом, держись». Но меня оттолкнули. Меня оставили в коридоре.
Беспомощность пожирает изнутри. Я царапаю ногтями колени, ловлю себя на том, что качаюсь вперед-назад, как ребенок. Я не умею ждать. Я не умею верить в чудо. Я умею только любить ее до боли, всегда умел… И бояться до безумия, что снова потеряю.
Пусть она выживет. Пусть наш малыш дышит. Я отдам что угодно, все, только бы они вышли из-за этой двери живыми.
Я вскакиваю, едва не спотыкаясь о собственные ноги, когда дверь, наконец, открывается, и появляется он — Захар. Захар Зевсов. Друг, врач, тот, кому я доверяю больше, чем самому себе сейчас. Приехал по моему первому зову. Как же я как в воду глядел вчера, когда его вызвал… Увидел, что Ди беременна — и сразу понял, что Магомет к горе не пойдет, а вот гору к Магомету я организую… Захар — лучший акушер-гинеколог всея Руси. И вообще, он настоящий мужик… Пусть и странную себе до невозможности профессию выбрал…
Он снял маску, и по его глазам я понимаю — что-то произошло.
Душа в пятках…
Сердце замирает, потом бьет так, что в ушах звенит. Я хватаюсь за стену, меня шатает.
— Ну?.. — голос мой рвется, срывается, будто чужой, — не молчи!
Захар делает шаг ко мне, кладет ладонь на плечо. Его рука теплая, но я весь ледяной. Трясусь…
— Сын, — говорит он тихо, но ясно. — У тебя родился сын.
— Ди?
— Все хорошо… Отдыхает… Восстанавливается твоя Диана… Храбрая девица…
Я чувствую, как колени подламываются. Один страх сменяется другим. Может я не так информацию воспринимаю? Что морда у Зевсова такая озабоченная?
— Он… он жив? — спрашиваю я, и слова режут горло.
Ведь во фразе «родился сын» не содержится на это ответа…
— Жив. Но крошечный, конечно. Мы его сразу положим в камеру, под аппараты. Окрепнет, карапуз. И не таких вытягивали. Я сам шестимесячным родился, брат, — отвечает Захар, и я ловлю каждое его слово, как спасательный круг.
Я киваю, киваю слишком часто, словно бы от моих кивков что-то зависело. Словно бы это делало моего пацана сильнее.
Сын. Мальчик. Я должен радоваться, кричать, смеяться, а у меня вместо этого только дрожь, пустота в груди и молитва: «Выживи. Пожалуйста, выживи».
— К ней… можно? К ним… — слова липнут к небу… Капец я в мясо…
— Слабая, пусть отдыхает. Кровопотеря была. Ее мы тоже вытянем, — говорит он, и впервые за все эти часы я позволяю себе вдохнуть чуть глубже.
Мир вокруг все еще рушится, но в этом хаосе появилась маленькая точка света — мой сын. Наш сын. Моя женщина. И наша огромная любовь на всех троих…
— Батыр… Есть одно очень важное дело и сейчас нужно его обсудить. Максимально оперативно. Откладывать нельзя. С Дианой я уже поговорил. Но решающее слово за тобой…
Глава 30
Стою у кувеза. Ритмичный писк приборов контроля за показателями жизнедеятельности напоминает о том, что передо мной ЖИЗНЬ. Хрупкая, но удивительно сильная в своем стремлении победить смерть. Смерть глобальную. Ту, что про тьму и мрак, про жестокость и бесчеловечность.
Удивительное чудо дарует нам Всевышний — не просто дышать, не просто думать, исходя из своих низменных инстинктов и повадок, исходя из своих корыстных амбиций, интересов и «правил приличия». Он дает нам душу. Сострадание. Право выбрать — благородно пойти, самопожертвуя, или же уйти в сторону низкого, приземленного и животного.
И где эта грань? Где долг и честь становятся
