Метка сталкера - К. Н. Уайлдер

— А, я понял, что здесь происходит, — говорит Лазло, наклоняясь вперёд с беспокойным блеском в глазах. — Наш дружелюбный соседский сталкер не хочет цель. Он хочет, чтобы мы перестали копаться в том, что — или в ком — занимало его внимание в последнее время. — Он стучит себя по виску. — Врачебная интуиция. Никогда не подводит.

Жар поднимается по моей шее. Вот почему мне нужно взяться за дело Венделла. Я чувствую, как они смыкаются вокруг меня, кружат, словно акулы, учуявшие кровь в воде.

— Это... это совершенно безосновательно, — выдавливаю я. — Методологически несостоятельный вывод, основанный на недостаточном количестве данных. И ты не врач.

— Он краснеет! — объявляет Лазло, указывая на моё лицо, словно обнаружил редкое заболевание. — Смотрите — ка, настоящее человеческое чувство у нашего робота! Быстрее, кто — нибудь, сфотографируйте, пока не исчезло. Нужно задокументировать это для научного сообщества.

— Я не краснею, — протестую я, прекрасно зная, что моё лицо меня предаёт. — Здесь просто жарко. Системы вентиляции в зданиях такого возраста печально известны своей неэффективностью. Я могу нарисовать вам схему проблем с воздушным потоком, если хотите.

Кэллоуэй усмехается.

— Кто она? Или он? Или они? Я не осуждаю твои фетиши в слежке.

— Никого нет, — настаиваю я, хотя лицо Окли с назойливым упорством всплывает у меня в голове. — Меня просто интересуют технические аспекты дела Венделла.

— Технические аспекты, — повторяет Дариус, на мгновение отвлекаясь от катастрофы в фэнтези — футболе. — Да, конечно. Потому что ты никогда раньше не вёл наблюдение за больницей.

— Не за этой больницей, — говорю я. — У каждой больницы есть свои уникальные... больничные штуки.

Эмброуз опирается на трость, выглядя разочарованным.

— В мои времена спецопераций у нас был термин для такой ситуации. Мы называли это «эмоциональной компрометацией», поэтому я никогда не формировал привязанностей во время семнадцати засекреченных миссий на территориях, которые мне не дозволено называть.

Торн прочищает горло, и звук разрезает шутки, словно нож. В комнате воцаряется тишина.

— Как бы это ни было забавно, — говорит он, и каждое его слово точно и взвешено, — у нас есть дела. У Зандера сейчас нет активной цели, так что, если никто не имеет конкретных возражений против того, чтобы он занялся доктором Венделлом, я не вижу причин затягивать это обсуждение.

Его взгляд скользит по комнате, лёгкий наклон головы словно бросает вызов каждому.

— Возражения? — спрашивает он, и его тон намекает, что возражать было бы неразумно.

Лазло открывает рот, но потом передумывает и пожимает плечами.

— Меня устраивает. У меня и так есть три другие потенциальные цели. Плюс, у меня развиваются тревожные симптомы туннельного синдрома, так что, наверное, мне стоит не торопиться.

Кэллоуэй кивает, хотя его скептический взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно.

— Ладно. Только не тяни это месяцами. Это убивает весь художественный эффект, когда убийства без нужды откладываются. Это как оставить зрителей на антракте на три часа.

— Тогда решено, — говорит Торн с окончательностью. — Зандер займётся доктором Венделлом. А теперь, что касается нашего основного дела...

Телефон в моём кармане вибрирует. Один раз, два, три — быстро, один за другим.

Не смс. Сигнал тревоги.

Я сохраняю нейтральное выражение лица, достаю его, разворачивая экран от остальных. На экране блокировки мигает предупреждение, и пульс учащается.

Повреждение Камеры № 3.

У меня подкашиваются ноги. Камера № 3 зажата между двумя книгами по криминальной психологии в гостиной Окли. Идеальный угол, чтобы захватывать её доску расследований. Самая важная камера в квартире.

Я включаю видеопотоки, и у меня перехватывает дыхание.

Окли стоит в гостиной, держа крошечную камеру между большим и указательным пальцами. Её глаза широко раскрыты, губы приоткрыты от удивления. Она переворачивает её, рассматривая со всех сторон, мягкий свет настольной лампы подчёркивает, как напрягается её челюсть. Она точно знает, на что смотрит.

Она смотрит прямо в объектив, и кажется, будто она смотрит прямо на меня.

«Нашла тебя», — беззвучно говорит она.

Глава 7. Окли

Чёрное. Маленькое. Безобидное. Устройство лежит у меня на ладони, словно крошечный жучок, не больше пуговицы на сорочке.

Мои руки дрожат, пока я смотрю на камеру, которую нашла зажатой между моими книгами о преступлениях. Я заметила её только потому, что опрокинула кружку с кофе, и брызги попали на объектив — блеснуло там, где ничего не должно было быть.

— Чёрт.

Камера. В моей квартире. В моём убежище.

Сердце колотится о рёбра. Я делаю два шага к кухонной стойке, где рядом с пакетом карамельного попкорна лежит мой перцовый баллончик.

Из коридора снаружи доносится тихий скрип.

Я замираю на полуслове. Это не дом осел. Это был шаг. Лёгкое давление веса на старую древесину.

Взгляд метнулся к окнам. Заперты? Дверь в ванную приоткрыта, занавеска отодвинута. Кто — то может прятаться там. Или за диваном. В гардеробном шкафу. Повсюду.

— Есть кто? — кричу я, мой голос звучит твёрже, чем пульс.

В ответ — лишь тишина. Та самая тишина, что кричит о том, что кто — то очень старается не издавать ни звука. Или это просто я параноик. Оба варианта возможны.

Я на цыпочках подхожу к двери своей квартиры. Глазок не показывает ничего, кроме пустого коридора.

Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы выглянуть. Свет в коридоре мерцает, отбрасывая дрожащие тени вдоль плинтусов.

Пусто.

— Есть кто? — снова кричу я, мой голос отражается от стен.

Ответа нет.

Я выхожу в коридор, оглядываясь по сторонам. Ничто не движется. Никакие шаги не затихают в лестничном пролёте. Лишь гул древней отопительной системы здания и приглушённый телевизор за дверью миссис Патель.

Я отступаю внутрь и перепроверяю засов. Руки дрожат, когда я прислоняюсь к двери.

— Ты сходишь с ума, Окли.

Я уставилась на крошечное чёрное устройство. Может, смерть Мартина заставляет меня пугаться собственной тени. Но камера реальна, осязаема, её стеклянный зрачок отражает верхний свет.

Я отступаю, пока ноги не натыкаются на край дивана, и плюхаюсь на него, всё ещё не отрывая взгляда от устройства.

Чувство нарушения накрывает меня, перехватывая дыхание. Кто — то наблюдал за мной. Как долго? Дни? Недели? Пока я спала? Пока я переодевалась? Пока я разговаривала с фотографией родителей?

Взгляд метается по комнате, выискивая другие нежелательные глаза. Их больше? Сколько? Кто их установил?

Я вскакиваю и бегу на кухню, хватаю zip — пакет и бросаю туда камеру. Улика. Затем достаю телефон, чтобы с трясущимися руками всё задокументировать.

— Соберись, Окли, — бормочу я, залезая в карман куртки за