Литературный клуб: Cладкая Надежда - Ада Нэрис
Жасмин посмотрела на руну, потом медленно подняла глаза на Вивьен. И впервые за весь этот странный ритуал на её обычно отстранённом лице появилось что-то похожее на неподдельный, животный страх. Её губы чуть дрогнули.
— Пустота, — прошептала она, и её голос вдруг осип, дрогнул, стал беззащитным. — Полная. Бездонная. Окончательная. Ничто. Отсутствие всего.
И вот тогда то ледяное, надменное спокойствие, что Вивьен обычно демонстрировала миру, лопнуло, как мыльный пузырь. Её лицо исказилось от внезапной, яростной, совершенно иррациональной, всесокрушающей злобы. Она резко, с силой вскочила на ноги, так что её стул с оглушительным, злым грохотом опрокинулся на пол.
— Глупые, детские суеверия! — закричала она, и её голос, обычно такой холодный, контролируемый и насмешливый, сорвался на высокий, визгливый, почти истеричный тон. — Деревяшки и бред сивой кобылы! Вы все серьёзно, взрослые люди, верите в эту деревенскую чушь?! В эти дурацкие знаки?!
И прежде чем кто-либо из ошеломлённых присутствующих успел опомниться, среагировать, остановить её, она резким, размашистым движением руки, полным презрения и ненависти, смахнула все руны со стола. Деревянные плашки с сухим, трескучим стуком, словно испуганные тараканы, разлетелись по полу, покатились в разные стороны, затерялись в тёмных углах комнаты, под ковром, под мебелью.
Наступила шоковая, оглушительная тишина. Все замерли, буквально остолбенели, поражённые этой внезапной, неожиданной вспышкой чистой, ничем не сдерживаемой ярости. Даже Эвелин, всегда такая шумная, онемела, её рот приоткрылся от изумления. Вивьен стояла, тяжело, с хрипом дыша, её грудь высоко и резко вздымалась, а сжатые в белые от напряжения кулаки дрожали. Её глаза горели каким-то странным, лихорадочным, нехорошим огнём. Казалось, она злилась не просто на глупую, по её мнению, игру — она была по-настоящему, до самой глубины своей чёрствой души, задета. Задета и ранена тем, что какая-то бездушная деревяшка так безжалостно и точно назвала её суть — Пустотой.
Вечер, и без того висевший на волоске, был теперь безнадёжно, окончательно испорчен. Атмосфера в доме стала не просто неловкой или натянутой — она стала откровенно враждебной, ядовитой. Вскоре после этого инцидента все, не сговариваясь, начали молча, торопливо собираться. Сборы проходили в гробовой, давящей тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц под ногами, глухими хлопаньями дверок машин, звяканьем ключей.
Кай, пользуясь всеобщей суматохой и неразберихой, сделал последнюю, отчаянную попытку приблизиться к Лилиане, которая молча, как автомат, складывала свои немногие вещи в старенький рюкзак в самом дальнем углу комнаты.
— Лилли, послушай, пожалуйста… — начал он, его голос звучал хрипло и неуверенно. — Мы можем… нам нужно поговорить…
Но она резко, как от прикосновения раскалённого железа, отпрянула от него, отшатнулась, не глядя в его сторону.
— Не трогай меня, — выдохнула она, и в её шёпоте не было ни злости, ни упрёка — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и тот самый пронизывающий, вымораживающий душу «Лёд», о котором всего полчаса назад сказала Жасмин. — Пожалуйста. Умоляю тебя. Просто не трогай меня. Оставь меня в покое.
Он отступил, почувствовав, как его собственное сердце, и без того израненное, замораживается, сковывается её холодом, её отчуждением. В этот самый момент к нему решительно, почти властно подошла Эвелин. Её лицо всё ещё было хмурым, насупленным, но в её глазах читалась уже не обида, а твёрдая, не терпящая возражений решимость. Она грубо, без лишних церемоний, схватила его за руку чуть выше запястья, её сильные, цепкие пальцы сжали его с такой силой, что стало по-настоящему больно, до кости.
— Ты ведь мой, да? — прошептала она ему прямо в лицо, и в её шёпоте слышалась не просьба, не вопрос, а прямое требование, ультиматум, не допускающий отказа. — После всего, что было… После вчерашнего… Ты ведь теперь мой? Полностью мой?
Её прикосновение, которое ещё вчера волновало его кровь, заставляло сердце биться чаще, теперь показалось ему тяжёлой, холодной, неудобной цепью, кандалами. Он посмотрел на её пальцы, побелевшие от усилия, впившиеся в его кожу, потом перевёл взгляд на хрупкую, отстранённую спину Лилианы, и с мучительной ясностью осознал, что оказался в ловушке, из которой не видел ни выхода, ни спасения.
Он не нашёл в себе сил ничего ответить. Не смог ни соврать, ни подтвердить. Он просто молча, почти незаметно кивнул, опустив голову, чувствуя, как внутри него что-то важное, последнее, что держало его на плаву, окончательно и бесповоротно ломается с тихим, но отчётливым хрустом.
Машины, наконец, тронулись, выезжая на пыльную проселочную дорогу. Кай сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на удаляющийся, постепенно уменьшающийся силуэт старого дома, на тёмную, молчаливую стену леса за ним. Он чувствовал, как вместе с этим местом он навсегда оставляет там какую-то важную, светлую часть себя, последнюю крошечную надежду на то, что всё ещё может как-то наладиться, исправиться, что можно всё начать сначала.
Жасмин, сидевшая рядом с ним, смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. Когда последний поворот полностью скрыл дом из виду, она медленно, очень плавно повернула голову и посмотрела на Кая своими большими, бездонными, тёмными глазами, в которых отражалась вся бесконечная тоска мира.
— Пустота уже здесь, — тихо, но очень чётко произнесла она, и её слова прозвучали не как предположение, а как окончательный, бесповоротный приговор. — Она не пришла извне. Она всегда была здесь, среди нас. Она просто ждала своего часа, ждала, когда её впустят внутрь. И некоторые из нас уже начали распахивать перед ней двери настежь.
Она говорила не только о Вивьен. Она говорила о каждом из них, сидящих в этой машине. И Кай с леденящим душу ужасом осознал, что она права на все сто. Пустота была уже в нём самом. Она поселилась в самой глубине его души. И с каждым его неправильным поступком, с каждой роковой ошибкой, с каждой минутой трусливого молчания, она росла, расширялась, заполняла собой всё свободное пространство, не оставляя места ни для света, ни для надежды, ни для простого человеческого тепла.
Глава 6
Кай жил в состоянии перманентного, изматывающего ожидания, которое стало его новой, мучительной реальностью. Каждый звонок телефона заставлял его вздрагивать, каждый звук входящего сообщения отзывался в его груди короткой, болезненной надеждой, которая тут же гасла, как только он видел на экране не её имя. Прошло уже три дня. Три долгих, бесконечных, мучительных дня с тех пор,
