Литературный клуб: Cладкая Надежда - Ада Нэрис
Сначала он пытался убедить себя, что всё в порядке. Может, она просто заболела. Простудилась. У неё бывало такое — она могла на несколько дней уйти в себя, замкнуться, перестать отвечать на сообщения, отгородиться от всего мира невидимой, но прочной стеной. Но раньше это никогда не длилось так долго. Раньше он всегда чувствовал её незримое присутствие, даже в молчании, даже на расстоянии. Теперь же её отсутствие ощущалось физически — как пустота, как холодный сквозняк в душе, как незаживающая рана, которая ноет и кровоточит без остановки.
В школе её пропуск заметили все. Учителя перешептывались на переменах, бросая на него косые, полные любопытства, осуждения и какого-то странного, брезгливого упрёка взгляды. Одноклассники обходили его стороной, словно он был прокажённым, носителем заразной болезни. Её место в классе литературы пустовало, и эта пустота была кричащей, невыносимой, она бросалась в глаза, как кровавое пятно на белой скатерти. Кай не мог заставить себя смотреть на тот ряд, где она всегда сидела, склонившись над тетрадью, её светлые, тонкие волосы падая на страницы, как занавес, скрывающий её хрупкий внутренний мир от посторонних глаз.
Наступил день собрания литературного кружка. Кай шёл туда с тяжёлым, каменным предчувствием, с грузом вины и страха на сердце. Дверь в кабинет 209 казалась ему входом в склеп, в место, где обитают призраки прошлого и тени несказанных слов. Войдя внутрь, он сразу, всеми фибрами души, почувствовал — её нет. Её дух, её тихое, едва уловимое, но такое важное присутствие, которое всегда витало в воздухе, наполняя комнату особой, трепетной атмосферой, — растворилось, исчезло. Комната была наполнена людьми, но ощущалась пустой, мёртвой, как выпотрошенная раковина.
Алисия сидела на своём обычном месте, но её поза была неестественно прямой, лицо — напряжённым, почти восковым, маска спокойствия едва скрывала внутреннюю бурю. Эвелин нервно, судорожно перебирала страницы своей тетради, не поднимая глаз, её обычно оживлённое лицо было мрачным и сосредоточенным. Вивьен уставилась в окно, но Кай видел, как напряжена её спина, как сжаты её пальцы. Беатрис с холодным, отстранённым видом разбирала бумаги, но её пальцы, обычно такие точные и уверенные, слегка дрожали, выдавая внутреннее смятение. Даже Жасмин, обычно такая отрешённая, погружённая в свои таинственные миры, сидела, склонив голову, и её неподвижность, её полное, абсолютное молчание были зловещими, многообещающими беду.
Минуты тянулись, как часы, каждая секунда отдавалась в висках тяжёлым, глухим стуком. Все молчали, избегая взглядов, погружённые в свои мрачные мысли. Воздух был густым, насыщенным невысказанными вопросами, страхами, предчувствиями. Наконец, Алисия не выдержала. Она поднялась, и её голос, обычно такой твёрдый, уверенный, властный, прозвучал сдавленно, с лёгкой, но заметной дрожью, выдававшей её истинное состояние.
— Друзья, — начала она, и все взгляды, как по команде, устремились на неё, полные ожидания и страха. — Мы не можем больше делать вид, что ничего не происходит. Мы не можем продолжать сидеть здесь и притворяться, что всё в порядке. Лилиана не появлялась уже три дня. Три дня! Она не отвечает на звонки, не выходит на связь, она просто исчезла.
Она сделала паузу, сглатывая комок в горле, её глаза блестели от непролитых слёз.
— Я только что звонила к ней домой…
В воздухе повисло напряжённое, звенящее молчание, такое густое, что его, казалось, можно было резать ножом. Эвелин перестала листать тетрадь, замерла с раскрытой страницей. Вивьен медленно, почти механически повернулась от окна, её лицо было каменным. Беатрис замерла с бумагой в руке, её взгляд стал острым, цепким.
— И что? — с вызовом, но с заметной трещиной в голосе спросила Эвелин. — Что там такое?
— Трубку взяла её младшая сестра, — голос Алисии сорвался, стал тихим и бессильным. — И… она плакала. Рыдала так, что я едва могла разобрать слова. Она повторяла: «Лилли не встаёт… Лилли не просыпается… Мамы нет дома… Я боюсь…»
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, леденящие, ядовитые. Кай почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, комната закружилась перед глазами, поплыла разноцветными пятнами. В ушах зазвенело, в висках застучало. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть, его пальцы впились в дерево так, что побелели костяшки.
— Надо ехать, — хрипло, без эмоций произнесла Вивьен. Её слова прозвучали не как предложение, а как приговор, как констатация страшного, неотвратимого факта.
— Я… я не знаю, где она живёт, — растерянно, почти по-детски беспомощно призналась Алисия, и в её глазах читался настоящий, неподдельный ужас, смешанный с чувством вины.
Кай знал. Он помнил тот тёплый осенний вечер, когда провожал её домой после одного из первых собраний кружка. Она шла рядом, застенчиво улыбаясь, что-то рассказывая своим тихим, мелодичным голосом, а он запомнил каждую мелочь, каждую деталь — уютный, немного запущенный дворик, старую раскидистую липу под окном, номер подъезда, этаж. Эти воспоминания, когда-то такие светлые и тёплые, теперь жгли его изнутри, как раскалённые угли.
— Я знаю! — вырвалось у него, и его голос прозвучал чужим, сорванным, полным отчаяния и ужаса. — Я знаю её адрес!
Он не помнил, как оказался в коридоре. Он бежал, не видя ничего вокруг, снося всё на своём пути, спотыкаясь о собственные ноги. Крики Алисии, звавшей его вернуться, остановиться, подумать, доносились до него как сквозь толстую стеклянную стену, глухими и бессмысленными. Он вылетел на улицу, и его охватил порыв холодного, пронизывающего ветра. Он побежал, не разбирая дороги, не чувствуя усталости, не ощущая боли в напряжённых мышцах, гонимый одним лишь слепым, животным, всепоглощающим страхом.
Город мелькал вокруг него смазанными, неразборчивыми пятнами. Он перебегал дороги, не глядя на светофоры, на него кричали возмущённые водители, сигналили клаксоны, но он не слышал, не воспринимал. Он мчался, как затравленный, смертельно раненый зверь, к её дому, к тому единственному месту, где он в последний раз видел её живую, с её робкой, светлой улыбкой, которая теперь казалась ему таким далёким, недостижимым счастьем.
Он ворвался в знакомый подъезд, подскочил к знакомой, тёмной от времени двери и начал колотить в неё кулаками, изо всех сил, задыхаясь, не в силах вымолвить ни слова, из горла вырывались лишь хриплые, бессвязные звуки.
Сначала из-за двери не доносилось ни звука. Была лишь гробовая, давящая тишина. Потом послышались робкие, неуверенные, шаркающие шаги. Щёлкнул замок, медленно, неохотно. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась маленькая, хрупкая фигурка — младшая сестра Лилианы. Её лицо было распухшим от слёз, глаза — красными, заплаканными, полными неподдельного страха и детского
