Тройняшки - Ада Нэрис

Его молчание стало ответом само по себе. Селина тихо хмыкнула, повернулась обратно к огню и больше не задавала вопросов.

Глава 8

Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в бесконечную череду тревожных теней и навязчивых воспоминаний. Лео пытался вернуться к обычной жизни. Он ходил на работу, отвечал на письма, делал вид, что код снова имеет для него значение. Но это был жалкий фарс. Он был пустой скорлупой, механически выполняющей привычные действия, в то время как внутри бушевала буря.

Он избегал кафе, парков, спортзалов — всех мест, где могла появиться одна из них. Он запирался у себя, выключал свет и лежал в тишине, прислушиваясь к собственному сердцу, пытаясь отыскать в его ритме самого себя, того старого себя, который еще не знал о существовании трех сестер.

Но их образы преследовали его. Нежная, грустная улыбка Амелии. Дерзкий, огненный взгляд Селины. И все чаще, навязчивее всего — глубокие, фиалковые бездны глаз Виолетты. Ее холодные, жгучие прикосновения. Ее голос, звучавший у него в голове, как наваждение. Она сказала, что они встретятся в полнолуние. И с каждым днем луна на небе становилась все круглее, тяжелее, насыщеннее, как зреющий плод, готовый упасть и раздавить его.

В ночь полнолуния он чувствовал себя особенно отвратительно. Воздух в квартире стал густым, сладковатым, им было трудно дышать. От каждого звука вздрагивали нервы. Он понимал, что ждет. Ждет ее. И это ожидание сводило с ума.

Он не слышал, как открылась дверь. Он просто вдруг почувствовал, что в комнате кто-то есть. Холодок пробежал по спине. Он медленно повернулся.

Она стояла на пороге его спальни, залитая лунным светом, струившимся из окна. На ней было длинное платье из темного, почти черного бархата, расшитое призрачными серебряными нитями, которые мерцали в полумраке. В распущенных серебряных волосах поблескивали какие-то темные веточки и засушенные цветы. В одной руке она держала небольшой сверток из темной ткани, в другой — длинную, тонкую свечу в медном подсвечнике. Пламя свечи колыхалось, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени.

— Я обещала прийти, — сказал ее низкий, бархатный голос. В нем не было вопроса. Была констатация факта.

Лео не смог издать ни звука. Он мог только смотреть на нее, завороженный и парализованный, как кролик перед удавом.

Она вошла в комнату, и дверь тихо закрылась за ней сама собой. Она прошлась по комнате, расставляя свечи, которые появлялись у нее в руках будто из ниоткуда. Вскоре все помещение было освещено трепетным, живым светом. Воздух наполнился густым, дурманящим запахом ладана, полыни и еще чего-то древнего, забытого, мистического.

— Что... что ты делаешь? — наконец прошептал он, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

— Укрепляю нашу связь, — ответила она, не глядя на него. Ее движения были плавными, точными, лишенными суеты. — То, что было между нами, было лишь семенем. Сегодня ночью оно даст росток. И пустит корни. Так глубоко, что его уже никогда не вырвать.

Она остановилась перед ним и наконец посмотрела ему в глаза. Ее фиалковые глаза светились в свете свечей, в них не было ничего человеческого — только спокойная, бездонная мощь.

— Ты боишься. Не надо. Страх лишь ослабляет дух. Откройся мне. Добровольно. Это будет... менее болезненно.

— Я не хочу... — попытался он возразить, но голос его предательски дрогнул.

— Ты хочешь, — поправила она его мягко, но непререкаемо. — Ты хочешь перестать метаться. Перестать страдать. Я дам тебе это. Я возьму твою боль, твои сомнения, твою жалкую, мятущуюся душу и положу их к своим стопам. А тебе останется лишь покой и наслаждение. Моим присутствием. Моим прикосновением. Мной.

Она протянула к нему руку. — Иди ко мне, Леонардо.

И он пошел. Его ноги повиновались ей против его воли. Он встал перед ней, дрожа как в лихорадке.

Она развернула темный сверток. В нем лежали странные предметы: маленькая черная чаша, пузырек с темным маслом, пучки засушенных трав, нож с причудливо изогнутой рукоятью и тонкая кисточка из черного волоса.

Она налила в чашу масла и что-то нашептала над ним. Масло загустело и засветилось изнутри тусклым, багровым светом. Она окунула в него кисточку и, не говоря ни слова, провела ею у него по лбу. Масло было ледяным и оставляло на коже жгучую полосу.

Он вздрогнул, но не отстранился. Какая-то часть его уже смирилась. Приняла неизбежность.

Она водила кисточкой по его лицу, его шее, его груди, рисуя на его коже сложные, витиеватые знаки. Каждое прикосновение было как удар током — больно и сладко одновременно. От масла исходил тяжелый, дурманящий аромат, круживший голову. Зрение его затуманилось, комната поплыла перед глазами, превратившись в водоворот из света и теней.

— Ложись, — скомандовала она, и ее голос прозвучал как из-под воды.

Он рухнул на спину на ковер. Она стояла над ним, высокая и неумолимая, как темная богиня. Она взяла пучок трав и прошлась с ним по его телу, что-то напевая на непонятном, гортанном языке. Шепот ее был похож на шуршание змей по горячему песку.

Потом она взяла нож. Лезвие блеснуло в свете свечей. Лео замер, ожидая боли, но она лишь провела тупой стороной лезвия по его груди, по животу, по внутренней стороне бедер. Холод металла заставлял его кожу покрываться мурашками.

Ритуал медленно, неумолимо трансформировался. Ее прикосновения из ритуальных становились все более чувственными, все более интимными. Ее пальцы скользили по нарисованным знакам, втирая в его кожу масло, ее шепот становился тише, но гуще, насыщеннее. Она наклонилась над ним, и ее серебряные волосы упали ему на лицо, пахнущие дымом и черными цветами.

— Ты мой, — прошептала она ему в губы. — Отныне и навсегда. Твоя плоть, твоя кровь, твое дыхание принадлежат мне. Никто не коснется тебя. Никто не возьмет тебя. Ты отмечен мной.

Ее губы коснулись его. Поцелуй был не таким яростным, как в прошлый раз. Он был медленным, глубоким, властным. В нем была не страсть, а обладание. Она как будто выпивала его душу через его же губы. Он отвечал ей, его руки сами собой обвили ее шею, притягивая ее ближе. Он уже не сопротивлялся. Он тонул в ней, как в густом, темном меду.

Она раздевала его медленно, ритуально, снимая с него одежду, как священник снимает покровы с