Общество психов - Кэролайн Пекхам
Я выругался, когда мой член начал твердеть, ослепляющая боль напомнила о себе и заставила отстраниться, прежде чем я успел совершить какую-нибудь глупость, например, попытаться поцеловать ее снова.
— Что такое? — встревоженно спросила Бруклин.
— Ничего, — выдавил я, обхватив член ладонью и стараясь не согнуться от боли, стиснув зубы.
— Это не ничего. Это явно что-то, — настаивала она. — Покажи мне это что-то.
Бруклин схватила меня за запястье, пытаясь оторвать мою руку от члена, и я зарычал на нее.
— Честно говоря, любовь моя, это просто моя собственная глупость напоминает мне, что происходит, когда я действую раньше, чем думаю, — проворчал я.
— Дай мне посмотреть, — прошипела она, пытаясь стянуть с меня штаны и заставляя меня снова выругаться, когда мой член стал еще тверже.
— Черт, Иисусе, прекрати меня лапать, а то он, блядь, отвалится, — простонал я.
— Ты повредил свой член? — выдохнула она. — Из-за меня? Кто-то сделал это с тобой? Они его отрезали? Теперь от него осталась только культя? Просто обрубленная, кровоточащая культя? А яйца они оставили или их тоже нет? Теперь мне придется называть тебя Культяш-Найл?
— Никто ничего мне не отрезал, — прорычал я.
— Тогда почему ты не даешь мне посмотреть? — настаивала она, снова дергая меня за спортивные штаны и отталкивая мою руку с такой силой, что новая волна агонии прокатилась по моему мужскому достоинству.
Только что я называл ее ведьмой, а в следующее мгновение она умудрилась стянуть с меня долбанные штаны, обнажив мой свежеукрашенный член.
— Оооо, — выдохнула она, наклонившись, чтобы получше рассмотреть, и я схватил ее за горло, отталкивая назад, в основном потому, что мысль о том, что она прикоснется к нему, была в тот момент столь же ужасающей, сколь и соблазнительной, и я был почти уверен, что потеряю сознание от боли, если она хоть немного усилится по любой причине. — Я никогда раньше не видела такого роскошного члена.
— Я был в стельку пьян и думал черт знает о чем, — огрызнулся я, не пытаясь натянуть штаны обратно теперь, когда она уже все рассмотрела.
— Выглядит больно, — заметила она. — И он сильно опух, он же не должен быть таким большим, правда?
— Это твой вклад в мою проблему, Паук, — грубо сказал я. — Мне чертовски больно, когда он встает, так что я был бы признателен, если бы ты немного отодвинулась.
Я прикусил язык, чтобы сдержать рвущееся наружу альтернативное предложение, потому что, во-первых, я был почти уверен, что действительно потеряю сознание от боли, если она прикоснется к моему члену. А во-вторых, это была ужасная идея. Ужасная, непреодолимая, всепоглощающая идея.
Бруклин отодвинулась, и я снова натянул спортивные штаны.
Напряженность взгляда, которым мы обменялись, заставила меня усомниться во всех решениях, которых я продолжал придерживаться, относительно того, чтобы держаться на расстоянии от этого существа.
У меня был список причин не поддаваться на этот соблазн. Целый гребаный список. Но теперь они исчезли, были унесены ветром, и я даже следов их не чувствовал, так что я продолжил смотреть на нее с болью в душе, которая говорила, что если я не поцелую ее, то могу просто разлететься на тысячу кусочков, которые никогда не соберутся воедино.
— Я женюсь на ней, — выпалил я, прежде чем успел наклониться и сделать это. Потому что я бы поцеловал ее. Я был слаб. А значит, собирался выбрать трусливый путь и заставить ее прекратить это. — На Анастасии.
— У нее имя принцессы? — выдохнула Бруклин, и вспышка боли в ее глазах заставила меня почувствовать себя последней сволочью, так что я с трудом сглотнул. — Да еще и большие сиськи?
Я кивнул, ненавидя холод, который просачивался на место всего того жара, что нарастал между нами.
— И она тоже слишком молода для тебя? — спросила она, и я покачал головой.
— Она моего возраста, — признался я.
— Как она выглядит? — спросила она, отодвигаясь дюйм за дюймом, пока не откинулась на подушки, в то время как я чувствовал, как между нами возводится стена, и ненавидел себя за каждый кирпичик, который она в нее закладывала.
— Блондинка. — Я пожал плечами. — Высокая. Русская.
— Красивая? — Прошептала Бруклин, и я снова пожал плечами, не отрывая глаз от каждой детали ее тела и зная в глубине души, что никогда не видел красоты, которая могла хотя бы отдаленно сравниться с ней. Она была в каждой черточке ее лица, но, что еще важнее, она пронизывала каждую струну ее темной и извращенной души. Для меня не существовало красоты, более совершенной, чем эта женщина передо мной, но признать это означало бы признать слишком многое другое, что привело бы к ее смерти, как это случилось с Авой.
— Наверное, да, — согласился я, хотя меня совершенно не интересовала ни одна черта Анастасии, и я не мог сказать, что испытывал к ней хоть малейшее влечение. Я просто не мог позволить себе произнести эти слова вслух.
— Когда? — тихо спросила она.
— Скоро. Это будет грандиозное показушное мероприятие. Я не обращал особого внимания на детали, но наши семьи хотят этого союза.
Бруклин снова кивнула и опустила взгляд на свои руки, которые сжимала на коленях, а я почувствовал себя самым большим куском дерьма, который когда-либо существовал, но я не собирался отступать. Я не мог рисковать ею ради своих эгоистичных желаний. И не стану.
— Я забрал запись, на которой ты убиваешь Эндрю Фига и его суку-жену с места преступления, — внезапно сказал я, желая вернуть улыбку на ее лицо, даже если ее вызову не я.
— Правда? — спросила она, и ее большие голубые глаза засияли при этой мысли, а я кивнул, выводя запись на телевизор, чтобы она могла насладиться своим триумфом на большом экране.
Я запустил запись с того момента, когда Бруклин взяла верх, зная, что не смогу смотреть, как этот ублюдок снова причиняет ей боль, не потеряв самообладания, и наблюдал, как ее лицо озарилось, как у ребенка в кондитерской, пока она заново переживала их смерть со стонами удовлетворения, которые заставляли мой член снова пульсировать от боли.
Она продолжала издавать эти звуки, пока их крики наполняли воздух, а я не мог оторвать от нее взгляда. Мое сердце колотилось, кровь закипала, и куча невысказанных слов связывала мой язык узлом. Но осталось сказать только одно, что действительно имело значение.
— Ты останешься? — Тихо спросил я, снова привлекая ее
