От любви до пепла - Анель Ромазова
Ада, появившись через сутки, при персонале разыгрывает душещипательную сцену. Со слезами проклинает несуществующую няню, а она вернулась с ровным загаром из командировки. Творится сущий абсурд, который я в силу возраста, осмыслить, не способна. Она проводит две ночи без сна в больничной палате, рассказывая красивые истории о том, где побывала. Кормит с ложечки, заплетает мне волосы и демонстрирует нежную любовь, как и положено, матери. Так продолжается целый месяц. Подаркам нет счета. Я начинаю испытывать сожаление за то, что повела себя отвратительно. В конце концов, ломаюсь и забираюсь ночью к ней под одеяло.
— Мамочка. прости, я больше никогда так не буду, — шепчу. Ада молчит, обнимаю со спины и упрашиваю повернуться. Помню нестерпимое желание почувствовать ее тепло, — Ты меня любишь? Я тебя да.
— Никто в этой жизни, тебя не любит. Ни я, ни твой отец. Ты мне нужна, пока он платит за содержание. Восемнадцать исполнится, вышвырну сразу же, — поворачивается и меня пугает то, каким жестоким блеском в полумраке озаряются ее глаза, — Запомни, сделаешь что-то подобное, я превращу твое существование в ад. А теперь иди к себе. И..сладких кошмаров, доченька.
Ада не умела любить. Не умела прощать. Умела выжидать время, чтобы сделать удар еще больнее, попав в эпицентр максимальной уязвимости.
О мертвых либо хорошо, либо никак. Но из хорошего вспомнить нечего. Ада кошмарила меня много лет, отыгрываясь за каждую свою неудачу. Я думаю о ней слишком часто. Лавицкий прав, мы с Германом преумножаем душевную боль и мешаем ей растворяться. Причина язвы не в том, что вы едите, а в том, что гложет вас.
Костер затухает, доедая деревянную ножку стола. Впервые осознаю, что ее нет. Ада сгинула из моей головы. Не до конца, и не настолько, чтобы я смогла забыть. Но легче. Мысли чище и яснее.
Дышать легче. Вдыхаю, распирая грудную клетку до невозможных размеров. Никаких препятствий. Выдыхаю так же свободно. Не передаваемое ощущение, будто с легких сняли многотонную гирю.
Как не пытаюсь найти этому объяснение, ничего не получается. Должна же негодовать на Тимура, но перевес эмоций близок к благодарности.
Причину его ненависти, даже знать не хочу. Своих предостаточно. Все, что имеет значимость — благополучие Ваньки. Северов вмешательством колышет хлипкую опору. Единственная моя цель, не дать ей упасть. Его раздутые грезы о моей покорности, и вовсе, не беру во внимание. Стоцкого ему не одолеть, рассуждаю логикой разумного человека. Моей помощи он не дождется, только не после всего, что он мне устроил. Ох, Тим, ты не представляешь, какую из моих сущностей высвободил из пут страха.
Принимаю оставленное Адой наследство. Мое тело, это оружие. Разыгранная покорность станет криптонитом, что выявит все его слабости. Я ведь могу воспользоваться уроком от мамочки. Она очень старалась донести простые истины. Оказывается, лишь в должной атмосфере получилось, эти истины постичь. Все мужчины хотят одного и того же секса, денег и власти. Чем упорней им отказывать, тем одержимей они становятся. Вот и разгадка мотивов Северова.
Сердце оглушительно расколачивает грудь. Лоскуты мыслей треплются под порывами ветра безумия. Я совсем не уверена, что притворятся, выйдет столь же убедительно.
Опустевшие качели, мягко скрипнув, остаются позади. Моя улыбка — провокация и вызов. Беру виски, невесомо проскользнув по его пальцам. Отдав безмолвный, примирительный тост, приникаю к горлышку. Плебейская привычка сосать из горла, но раз ему так нравится, я поддержу. Жидкость огнем проносится по слизистой и я, зажав рот, тихонько кашляю.
— Это то, о чем я думаю, — в негромкой речи сквозит недоверие, к контрастам в моем поведении.
Настораживаюсь от скребущих хриплых ноток. Волна дрожи пролетает от затылка, вдоль позвоночника в ту часть, которая обязана помалкивать. Не отзываться запретно потягивая. Хотеть его неправильно. Недопустимо. Но физиология оказывается глуха, к моим истинным желаниям.
— Предпочитаю остаться на стороне сильного, уж если Герман, дело прошлое. пожалуй, переметнусь к тебе, — напускаю в голос игривой беззаботности. Нерешительность не входит в комплект моих качеств. Забираюсь под одежду и нагло грею ладони на твердом прессе. Чисто эстетически, не могу игнорировать переливающуюся упругость. Мускулы бугрятся и я волей — неволей обрисовываю их рельеф.
У Тимура какая-то мания, вцепляться в волосы. Натягивает, заставляя шею изломится в беззащитном положении. Совсем не больно, я бы даже сказала приятно, поэтому не вырываюсь. Пуховик мешает прочувствовать, как твердеет его желание. Но глубина расширившихся зрачков, дает это понять яснее некуда.
— О твоем праве — выбирать, речь не шла. Разве что, трахать я тебя буду так, что ты захочешь еще и еще. Вот тут, ради бога, проси на сколько выносливости хватит.
Поднебесная завышенность его самооценки. Это что-то с чем-то. Смешок соскакивает невольно. Сдерживаю высказывание — поумерить аппетиты, но нахожу гораздо более емкую дерзость.
— Ну, спасибо. Мне не подходит. Я очень дорогая кукла, и не каждому психу по карману со мной играть. Стоцкий, хотя бы платит за секс. А ты… — удрученно поджимаю губы. Попытка не засчитана, мои торги безжалостно отвергли.
— А я, Каринка, предупредил заранее. Будь умнее и выдои из него все, что сможешь. У вас же шлюх это основная дисциплина, после минета? — запечатывает оскорбление в вопросе.
В самообладании разрастается брешь. Разум утягивает в черную воронку злобы. Втыкаю ногти, что есть силы и расцарапываю. Тимур, ни одним дрогнувшем мускулом на лице, не выдает, что ему больно. А я старюсь, до ломоты в ногтевых пластинах.
— Второстепенная. Сперва, нас учат не размениваться на самовлюбленных козлов, возомнивших себя львами. Господи, как ты жалок. Вместо того, чтобы воевать с Германом, решил отыграться на мне. Очень умно… Хотя, чему удивляться, если мозгом управляет член, — выталкиваю презрительно..
— Иди, пока я тебе шею не свернул… как Аде, — отпихивает от себя, будто я нечто ядовитое или напитаное кислотой. Брезгливо оттирает ладони об куртку. Но это не то, что беспокоит воспаленное сознание.
— Это ты ее убил, — не вопросительно, я констатирую данность. Молчание красноречивей всех произнесенных “Да”
Бегство в моем случае сравнимо с экстримом. И то, что он не догоняет, ничего не значит. Это обманка. Фора подающая надежду. В разламывающейся от паники голове, всплывает эпизод.
Выходи, Карина, медуза —
