От любви до пепла - Анель Ромазова
Дергаюсь назад и отхожу подальше. Тимур продолжает неотрывно следить за мной. Подцепляет взглядом на крючок и расползается ироничной ухмылкой. Как же не подметить, сколь обманчива порой красота. Внешне Северов неотразим. Как Дориан Грей. Только тот прятал пороки на портрете. Тимур же скрывает истинное отражение под татуировками.
Абстрагируюсь, но коршуны неотвратимости рвут сердце на клочья. Стоцкий по приезду меня в порошок сотрет. Выкинет как беспородную шавку и к Ваньке, ни за что не подпустит.
Будь, что будет — мне уже все равно. Насрать на грядущую катастрофу. На Северова поливающего горючей смесью тряпье.
Сажусь на качели. Отталкиваюсь от земли. Жесткая спинка давит лопатки. А я отрешенно смотрю, как надо мной покачивается практически черное небо.
— Скажешь что-нибудь на прощание? — перехватив поручни, подает бутылку. Мазнув по этикетке Дэниэлса, возвращаю ему непокорный взгляд, украсив его факом.
Следующего за этим действия, никак не ожидаю. Соответственно реакция срабатывает с опозданием. Тимур, глотнув с горла, цепляет подбородок и просто вливает из своего рта виски, мне в рот.
Губы на губах, и алкоголь помеха. Перебивает его вкус. Глотательный рефлекс срабатывает четко, горло тут же жжёт от крепкого напитка. По телу диссонанс и рвется сумасшедший трепет. Какие — то нужные для самообороны атомы, покидают цепочки. Я массово рассыпаюсь, теряя стержень. Тепло с гортани протекает в желудок, заносит в организм ненужное расслабление. Тимур вжимается настойчиво, всей пятерней фиксируя скулы.
Целует поверхностно и недолго, лишь секунду. Успеваю расправить сжатые кулаки у него на груди. Промять, скованные в железные прутья мускулы, а затем оттолкнуть.
— Не смей. Меня. Трогать, — отплевываюсь и заношу руку, чтобы вознаградить пощечиной. Он отсекает. Напряжение в глазах такое, моргну и заплачу. Слёз с меня хватит. Тимур нарочито — медленно достает пачку сигарет. Ни слова, ни жеста на мой гневный вид. Вертит между пальцами упаковку, якобы, раздумывая.
— Трогать я тебя буду часто. Ты моя кукла, Каринка. Моя покорная сучка, а про Стоцкого забудь. Ему светит большой и кровавый пиздец, — равномерно распределив нагрузку во фразах, считывает произведенный эффект. Эффект разорвавшейся бомбы.
— О Господи! — непроизвольно восклицаю. Откровенно шокирует самонадеянность его заявления.
— Не угадала, но спасибо, — насмехается кратко. Подкуривает, пряча в дыму звериный оскал.
Его губы созданы принимать в себя никотиновую отраву. Сурово втянутые скулы придают его мрачному облику нуар, как в голливудской драме 40-х годов. Такой весь гангстер в атмосфере недоверия, разочарования и изрядно циничный.
Дым узкими струйками проливается из носа, пока он одной затяжкой сжигает половину сигареты. Пепел слетает с истлевшего кончика. Седая пыльца кружит перед глазами, и я думаю о том, что от кучи вещей, которыми Ада дорожила до трясучки, скоро останется такая же горстка пепла.
Докурив, Тимур, небрежно щелкнув пальцами, роняет окурок в бензиновую лужицу. Предполагаю, что огонь не вспыхнет от единственной искры. Все же встряхиваюсь и тихонько охаю. Позёр блть! Злорадно стебётся над моим испугом. Чиркает спичкой, выпуская стихию на волю.
Костер расползается ржавым туманом. Охватывает и уничтожает, постепенно набирая силу. Языки пламени голодно пожирают поднесенные им дары.
Есть во всем этом что-то мистическое. Тимур в поплывшем зареве выглядит угрожающе естественно. Как владыка загробного мира, что отправляет неуспокоенные души прямиком в ад.
Глава 13
Огонь мерно колышется перед глазами и заставляет вспоминать. Самым ярким памятным узлом возникает день, когда мне было десять.
Придя из школы, первым делом открываю холодильник. Очень хочется есть. На завтрак ничего не было. Мама еще спала, когда я уходила. За школьную столовую мы уже полгода не платим. Она забывает. Или твердит, что в этом месяце деньги закончились, но это не отменяет потребностей организма. К тому же вчерашний ужин составили крекер и молоко.
На стеклянной полке банка просроченного йогурта и четвертинка засохшего лайма. Еще бутылка вина. Ада всегда грозится, что голову оторвет, если я ее нечаянно разобью. Вытягиваю шею, на звук открывшейся входной двери.
— Кариш, ты дома? — по голосу слышно, что Ада в настроении. Выхожу в коридор и вижу кипу пакетов. Некоторые бренды мне знакомы, как и примерная стоимость.
— Дай денег, я продуктами схожу, — более чем робко, изучаю ее полупрозрачную блузку и кожаную юбку-карандаш, которые безупречно сидят на точеной фигуре.
Ада снимает темные очки, поправляет каштановую прядь за ухо, затем укоризненно складывает брови домиком. Пожалуйста — молюсь про себя — только не говори, что ты все потратила.
— В школе ешь, дома опять про еду. Ты что, в самом деле, хочешь превратиться в свиноматку. Я на диете, Карина, и ты тоже, — упрек перетекает в обвинение. Она никогда не повышает тона, но может стоять и смотреть так пристально, что невольно сжимаешься.
— Опять все на шмотки спустила, — огрызаюсь, шмыгая носом, — Ты ни копейки не внесла за обеды. Я уже два дня, почти ничего не ем. Ты. ты гулящая дура. Ненавижу тебя. Я в опеку пойду, и тебя лишат прав, — заикаюсь от обиды.
— Иди. В приюте тебя будут называть жирной свиньей и плаксой, — Ада глядит свысока, выказывая столько пренебрежения, что и не каждый взрослый выдержит.
Оторопев, стягиваю на кофте рукава.
Чувствую себя, как те котята, которых видела утром на помойке. Соседка сказала, лучше бы их утопили, чем мучили. Лучше бы Ада сделала аборт и не рожала меня. Разозлившись до черных мушек в глазах, убегаю в ванну. Хватаю в шкафчике отбеливатель. На полпути отвинчиваю колпачок. Ада не верит, что я это сделаю.
— Я тебя прибью, маленькая тварь. Выкину в мусоропровод, — нагоняет угрозу, пристукивая носком красных туфель.
Я в отчаянии, но храбрюсь. Знаю, что наказание последует незамедлительно. Дальше, все как в тумане.
Выливаю бутылку поверх пакетов. Бросаю на пол и сажусь, прижав голову к коленям. Выдерживаю побои не проронив не звука. Закрываю глаза, чтобы не плакать. Аду страшно злит, что я не хнычу и не прошу прощения. Удовлетворяется тем, что не щадя стегает шнуром от зарядки по рукам, затылку, спине. Боль жуткая, но я терплю.
После этого она принимает душ, красится, едет в ресторан и пропадает на неделю. Я предоставлена сама себе. Мелочи, отрытой по карманам, хватает на три булочки. Их я съедаю за два дня. Оставшееся время хожу в школу с пустым желудком, падаю на физкультуре в голодный обморок, и меня
