От любви до пепла - Анель Ромазова

Не хочу. Не хочу.

Но иначе нельзя.

— Выходи, Белоснежка, погреемся, — голос Тимура звучит глуше, чем до этого. Преграда съедает резкость, но все равно нервно подскакиваю от неожиданности. Тихой поступью подбираюсь к двери — Карин, выломать фанеру мне не составит труда. Выходи, — это не просьба. Это требование, и оно застает врасплох. Бахнув кулаком, Тимур подтверждает, что готов его исполнить.

Проворачиваю металлический выступ и сразу выхожу. Ослабляю желание — рявкнуть оскорбление и послать его исследовать анальное отверстие. Так бы и сделала, не будь мое положение близко к безнадежному.

Кидаться на него, спасая ее барахло? Нет, такого удовольствия я не доставлю.

Глава 12

В коридоре пусто, только эхо тяжелых шагов отдается по лестнице. Северов так уверен в себе, что и контролем не утруждается. Поддаюсь покорному настроению больше похожему на порыв самоубийцы, что лезет в самое пекло, а не ищет пути спасения. Как было приказано — иду одеваться.

Замотавшись в объемный пуховик — одеяло и натянув короткие ботинки из мягкой кожи, спускаюсь на первый этаж. В доме всего три яруса, если учитывать чердак, перестроенный под игровую и Ванькину спальню. Это самое уютное помещение и я большую часть времени провожу наверху.

Часы в гостиной показывают три — ноль пять. Предрассветный сумрак или как иначе час Быка, час демона. Момент, когда действительно хуже не бывает. Момент, когда вовсю разгуливают ночные кошмары.

Стеклянная дверь выпускает на летнюю веранду. Шесть каменных ступенек для меня как путь необъятную бездну. Переступаю и теряю флер уверенности в поступке.

Задний двор тих и погружен во тьму. Подмерзшая земля хрустит под ногами. Морозный воздух тревожит ноздри обманчивой свежестью и послевкусием ночи. Голова и уши в тяжелом оглушении. Создается иллюзия, что я здесь одна.

Но это не так.

Я его ощущаю. Тимура. Настырный хищный взгляд прикованный ко мне цепями. Присутствие что оборачивает в слой нервозных мурашек. Словно под кожу проникает. Инфицирует и убивает мой иммунитет. Он вирус, ошибка природы и патология. То, от чего прививаются, как от бешенства.

Оборачиваюсь туда, куда указывает наитие. Органы восприятия с коротким замыканием переключаются на его волну. Он смотрит, и я подхватываю эту нить. Вяжу прочный и долговременный контакт. Довольно таки смело встречаю его приближение. А он подавляет, по крайней мере, перемещается достаточно резко, чтобы самосохранение забило тревогу. Скептически фыркаю, зажимаю широкий ворот пальто, не позволяя обжигающе холодному сквозняку морозить сетку капилляров на грудной клетке.

Где я, а где тревога. За последние двое суток чересчур много переживаний. Тревога для меня сущий пустяк.

Сказать что мне не страшно. Нет. Я боюсь до одури. До жути.

Хочется проснуться от кошмара. Хочется замереть и не дышать. Хочется стать меньше, исчезнуть.

Хочется умереть на месте. Хочется спрятаться или найти укрытие Хочется поддаться панике и убежать

Хочется, чтобы “все это” поскорее кончилось и как-то разрешилось.

Хочется защиты.

Ни одному из этих "хочется" не суждено быть исполненным. И я, расправив плечи и перекинув волосы на левую сторону, шагаю навстречу. В его руках небольшая канистра.

С помощью какой жеребьевки, вселенная берется исполнять мои желания? Вот и не верь после этого, что мысли материальны. Не все, а только те, что чудовищным образом меняют твое будущее.

Да он не псих! Долбанный одержимый маньяк! Он совсем точно собрался облить бензином ее шмотки и сжечь? Такое возможно? Пробраться в чужое жилище и хозяйничать, как тебе вздумается.

Это мой дом. Мой двор. Какого хера он здесь распоряжается!!!

Всплеск адреналина, и я уже не в себе..

— Остановись! Ты хоть понимаешь, что тебе за это будет?!!! — ору преодолевая допустимую громкость.

— Голос прорезался. — вкладывает удивление. Интуиция подсказывает, что дальше последует неприятная часть, — Собери и отнеси обратно. Что мешает? — ставит канистру на землю и отступает.

Как назло, на самой вершине валяется последнее фото Ады и Германа в ресторане. Он позвал ее замуж, за несколько часов до смерти. Парик с крупными локонами, пепельным осьминогом захватил лежащую под ним одежду. В нем она была тогда, три года назад. В последний раз, когда я ее видела живой.

Смотрю с отвращением. О том, чтобы прикоснуться и мысли не допускаю.

— Я не буду, на это смотреть. Ты, блядь, больной на всю голову.

— Я, Карин?! Я больной?! — бьет свирепым рыком. Отшатываюсь и фиксирую опору на пятки. Тимур подступает ближе, — Я не ебу телок в угоду пиздастрадальных церемоний, — выбивает голосом скрежет.

Будь я другим человеком, то и рта не посмела бы раскрыть.

— Да что ты! А как же, Ада… Ада, я все помню. Твой запах. твое тело, — язвительно растягиваю слова. — Вы со Стоцким ничем не отличаетесь. Разница в одном, он может купить все, что пожелает. А ты ничего, кроме как подбирать за ним. Мамочка была далеко не дура и понимала, что большим членом никого не удивишь, тем более не обеспечишь, — сказать сказала. О том, чем аукнется подобная грубость, подумала позже. Погибать мне, определенно, предначертано молодой и с гордым выражением на лице. Его я предъявляю, махнув барский жест рукой перед физиономией Северова, — Как закончишь, прибери за собой. Ты же связан со сферой услуг.

Пячусь трусливо, затем резким оборотом вокруг оси разворачиваюсь и устремляюсь внутрь особняка. Не успеваю. Тимур сильным хватом пережимает под ребра. Волосы на затылке путаются в его пальцы. Тянут кожу и вырывают у меня из горла шипение. Я как гадюка, которой перекрыли кислород, извиваюсь по скованным напряжением мышцам под его водолазкой. Пытаюсь изловчиться и расцарапать ему пресс. По итогу, ободрав пряжкой на ремне запястье — затихаю.

— В кого ты такая сука, мне итак ясно. Непонятно другое, откуда этот блядский гонор у шлюхи, — объятия до боли жесткие. Голос вкрадчивый и будто сколом льда проходится по слуховым мембранам, — Стой и смотри, пока я не разрешу уйти. Усекла, Белоснежка. Или еще раз повторить?

— Шизанутый мудак, — хриплю, а затем, извернувшись, бессильно приникаю лбом к его груди. Слезные железы жгут переносицу и выпускают наружу унизительные капли. Плачу громко. Чувство потерянности и беззащитности мутит рассудок. Сама не замечаю, как слабею. Безвольно замыкаю руки в кольцо на его шее, и он смягчает хватку.

— Комон, Каринка, что за дичь. Это всего лишь куча дерьма, от которого надо просто избавиться, — отразив подавленным тембром презрение, губами высушивает соленую влагу на моих щеках. Меня на краткий промежуток