Душа на замену - Рада Теплинская

то, что я подарила ему такое счастье. Потом, пока перестилали кровать, он нежно и крепко держал меня на руках, прижимая к себе, словно боялся, что я растаю. Первые две недели он не отходил от нас ни на шаг, с головой погрузившись в новую для себя роль отца. Он помогал и пеленать, и кормить, и купать малышей, позволяя Блейну только приносить необходимые вещи, да и тому было некогда — пришлось взять на себя все дела и обязанности по управлению компанией. Но Блейн всё равно каждый день проводил с нами по несколько часов, наблюдая за малышами, и его глаза светились мягким, каким-то непривычным светом.

Через месяц после родов, когда я уже полностью восстановилась и окрепла, мы переехали на второй этаж. Пока он был для меня недоступен, братья успели сделать там небольшой ремонт. Нашу спальню расширили, сделав ее еще просторнее и светлее. А в соседней комнате они организовали просторную детскую, наполненную светом и теплом, невероятно уютную, с собственной ванной, сделанной специально для маленьких детей — с низкими бортиками и удобными полочками. И что меня особенно поразило, там был даже небольшой неглубокий бассейн, в котором дети могли бы безопасно плавать и играть в будущем. И что меня очень радовало, к обоим детям папы — и к Емрису, и к Блейну — относились одинаково трепетно и нежно, без малейшего предпочтения.

Я смотрела на всю нашу семью, особенно по вечерам, когда мы собирались у камина, и его огонь отбрасывал золотистые блики на наши лица, а в воздухе витал аромат уюта и счастья. Глядя на это блаженство, я даже задумывалась о том, не слишком ли мало у меня завитков на браслете, символизирующих количество детей. При той долгой жизни, которая мне была уготована, я, пожалуй, была готова родить много детей, очень много. Особенно когда рядом со мной были такие мужчины — любящие, надёжные, любимые, с которыми каждый день был наполнен смыслом и радостью.

Эпилог

40 лет спустя

Послеполуденное солнце, словно нескончаемый поток жидкого золота, медленно стекало по склонам небосвода, заливая всё вокруг нежным, густым янтарным светом. Оно не просто проникало, а просачивалось сквозь плотную, многослойную листву вековых деревьев, создавая на земле постоянно меняющийся, сложный узорчатый ковёр из танцующих теней. Каждый лист, словно витражное стекло, преломлял лучи, превращая их в мириады сверкающих блёсток, прежде чем они достигали земли и щедро окрашивали выветренные временем, посеревшие за долгие годы доски просторной, уютной веранды. Каждый завиток древесных волокон, каждая мельчайшая трещинка и выбоина на поверхности старого дерева вспыхивали глубокими, тёплыми медовыми бликами, словно дышали, отдавая накопленное за долгий день тепло и наполняя воздух вокруг мягким, уютным ощущением, которое можно было почти осязать.

Я глубоко вздохнула и откинулась на спинку внушительного плетёного кресла. Его прочные, но эластичные прутья едва слышно поскрипывали, утопая в высокой пушистой подушке, которая за годы использования, за бесчисленные совместные посиделки и тихие вечера стала не просто мягкой, а совершенно обволакивающей. Она принимала форму моего тела, окутывая меня, словно самые нежные и предсказуемые объятия. Плотная льняная ткань подушки давно выцвела на солнце, утратив первоначальный рисунок, но в её волокнах бережно хранился сложный, неуловимый запах — квинтэссенция лета, аромат старых, зачитанных до дыр книг и лёгкой, почти неосязаемой пыли. Этот аромат создавал ощущение незыблемого, вечного уюта, где каждый вздох казался возвращением домой.

Это тихое, укромное место на веранде было для нас больше, чем просто домом. Оно было нашей нерушимой тихой гаванью, надёжным и прочным убежищем от непрекращающейся суеты и оглушительного шума большого мира, который, казалось, вечно куда-то мчался, не зная покоя и не оглядываясь назад. И в этот самый миг, окружённая золотистым, обволакивающим светом и абсолютной тишиной, которую лишь изредка нарушал тихий, успокаивающий скрип веранды под лёгким дуновением ветерка, она была абсолютно, совершенно идеальной. Ничто не тревожило меня, ничто не требовало моего внимания, ничто не отвлекало от этого момента. Все заботы и тревоги большого мира растворились, оставив лишь безмятежность.

Рядом со мной, вытянувшись во весь свой внушительный, сильный рост, на прохладном, отполированном временем до блеска полу из тёмного дерева устроился Блейн. Его большая, мощная драконья голова — даже в человеческом обличье она сохраняла ту же гладкую, хищную красоту и удивительную гармонию форм, что и в его истинном обличье, с сильным волевым подбородком и слегка вытянутыми скульптурными скулами — доверчиво покоилась у меня на коленях. Я ощущала её привычную и успокаивающую тяжесть, словно это был неотъемлемый, знакомый элемент моего собственного бытия. Мы были вместе уже сорок лет, и эта цифра казалась одновременно огромной, невероятной и совершенно нереальной, как будто всё это было только вчера, запечатлённое в мельчайших деталях и ощущениях. Ведь, глядя на нас сейчас, можно было подумать, что мы постарели всего на год или два, сохранив юношеский задор в глазах. Время оставило на наших лицах лишь едва заметные тонкие морщинки мудрости вокруг глаз — морщины, появившиеся от искреннего, глубокого смеха, от пристального созерцания закатов и рассветов, от долгих раздумий, но оно не смогло погасить жгучую, неукротимую искру жизни в наших сердцах. Напротив, казалось, что эта искра разгорелась ещё ярче, подпитываемая сотнями общих воспоминаний, сложной палитрой пережитых эмоций и глубокой, невысказанной, но ощущаемой каждой клеточкой привязанностью, которая с годами только крепла.

Мои пальцы, словно ведомые невидимой силой, сами по себе скользили по невероятно шелковистым угольно-чёрным прядям его густых волос. Под ними я ощущала лёгкую, едва уловимую, едва различимую рябь тончайшей чешуи — знакомую до боли текстуру, прохлада которой была для меня такой же родной, такой же привычной и успокаивающей, как моя собственная кожа. Это ощущение стало неотъемлемой частью меня, не просто тактильным воспоминанием, а живым символом нашей уникальной, ни на что не похожей связи. В ответ на моё прикосновение Ян издал глубокий гортанный звук, который можно описать только как драконье мурлыканье — нежнейшее, но мощное, резонирующее рычание удовлетворения. Эта вибрация тёплой, обволакивающей волной прокатилась по всему моему телу, проникая сквозь кости и мышцы, через каждую нервную клетку и сливаясь в абсолютном унисоне с биением моего сердца.

Вокруг нас, словно золотистое пышное покрывало, раскинулось ленивое, полноводное, изобильное лето. Воздух был соткан не просто из звуков, а из целой симфонии цикад, их неумолчный пульсирующий хор сливался с далёким беззаботным детским смехом, доносившимся откуда-то из-за высоких пышных клёнов, и лёгким убаюкивающим шелестом взволнованной листвы. Всё это было окутано