Душа на замену - Рада Теплинская
— Иногда, хотя это случается крайне редко и всегда является источником глубокой печали, — добавил он, глядя куда-то вдаль, — истинный облик дракона так и не проявляется. Если эта глубокая трансформация не происходит к двадцати годам, то даётся ещё пять лет — время тревожного ожидания и угасающей надежды. Если к двадцати пяти годам дух дракона всё ещё не обрёл свою истинную форму, то надежда действительно потеряна. — Такой человек считается взрослым не по достижении определённого возраста, а в силу великолепного проявления своей драконьей сущности. — Он бросил на меня печальный, почти жалостливый взгляд. — К сожалению, ты достиг совершеннолетия в прошлом месяце. Только по возрасту.
Льеру Бойду я, должно быть, показалась совершенно ошеломлённой, возможно, даже глубоко потрясённой этим потоком откровений. Мне казалось, что на моём лице застыло выражение крайнего недоверия. Однако под этим фасадом во мне расцветало совсем другое чувство. Я не была в шоке или отчаянии, моя душа была наполнена глубоким, почти тревожным спокойствием, ощущением умиротворения. И с этим спокойствием переплеталась неутолимая, жгучая жажда знаний, стремление впитать каждую деталь этой новой реальности.
Магия! Само это слово отозвалось во мне, как забытая мелодия. Это было чудесно, великолепно, даже если количество было «занижено» или «уменьшено». В моей прежней жизни, обыденной и заурядной, магия была всего лишь фантастическим понятием, ограниченным страницами книг или мерцающими изображениями на экране. Я переживала мимолетные, необъяснимые моменты — смутное предчувствие, внезапную уверенность в том, что происходит какое-то событие, — и часто жалела, что это не какое-то скрытое волшебство. Но мой прагматичный разум всегда объяснял это простой интуицией, игрой подсознания. Однако теперь это было по-настоящему. Осязаемо. Подлинный, неоспоримый поток, проходящий через все мое тело. От одной этой мысли меня пробирал трепет, я чувствовала безмолвный, возбуждающий гул.
* * *
Ещё более поразительным, чем само существование магии, было открытие моего происхождения. Я — дракон. От одной этой мысли захватывало дух, и она намного превосходила первоначальное потрясение от магии. Мой разум, всё ещё пропитанный литературными впечатлениями моей прежней жизни, тут же начал перебирать все фантастические истории о драконах, с которыми я когда-либо сталкивалась.
Какие элементы этих тщательно продуманных выдумок были основаны на правде? Клады с золотом? Древняя мудрость? Огненное дыхание? Озорная ухмылка грозила разрушить моё тщательно поддерживаемое самообладание. Конечно, я испытала мимолетное разочарование, лёгкую досаду от того, что «мой дракон» никогда не взлетит, что это тело останется в своей нынешней, относительно хрупкой, гуманоидной форме.
Однако эта незначительная печаль быстро уступила место другим его словам: о продолжительности жизни, близкой к бессмертию. И тут в этот напряжённый момент мне в голову пришла по-настоящему дерзкая мысль, почти кощунственная. Я всегда необъяснимым образом испытывала глубокий страх перед высотой. Одна только мысль о том, чтобы заглянуть в пропасть или оказаться в высотном здании, вызывала у меня явное чувство тошноты. «Возможно, — подумала я, сдерживая смешок, — оставаться привязанной к земле не такая уж страшная участь. В конце концов, дракон, страдающий акрофобией — боязнью высоты, — наверняка казался гораздо более нелепой и жалкой фигурой, чем тот, кто просто… не обладал врождённой способностью превращаться в колоссальное парящее существо.»
Поддавшись непреодолимому порыву, я подняла глаза и встретилась взглядом с Льером Бойдом. Вопрос, необдуманный и непрошеный, сорвался с моих губ прежде, чем я успела его сформулировать, не говоря уже о том, чтобы его сдержать. Меня кольнула мысль о том, что я веду себя слишком самоуверенно.
«Разве я не собиралась играть роль растерянной, слегка глуповатой блондинки? — подумала я про себя. — Кажется, мне не придётся слишком стараться, чтобы сохранить невозмутимый вид».
— Скажите мне, — начала я, но запнулась, внезапно почувствовав себя неловко. Как обращаться к предыдущему обитателю этого сосуда? К «первоначальному» владельцу тела, которое я теперь называл своим? После короткого, почти незаметного колебания я нашёл нужные слова, хотя они казались неуклюжими и совершенно неподходящими.
— … что стало с… владельцем этого тела? — сама формулировка заставила меня внутренне содрогнуться, по телу пробежала лёгкая дрожь от резкой, почти клинической отстранённости моих собственных слов. Это прозвучало неуважительно, но я не могла подобрать более подходящего термина.
Взгляд Льера Бойда, который ещё несколько мгновений назад был таким прямым, слегка, почти незаметно, опустился. Это было едва заметное движение, всего на долю дюйма, но оно было рассчитано таким образом, чтобы я не могла встретиться с ним взглядом и не могла разглядеть выражение его лица. Мгновенно во мне зародилось холодное подозрение. Он что-то скрывал. Он явно не собирался раскрывать всю неприукрашенную правду ни об обстоятельствах моего переселения, ни о том, что на самом деле случилось с изначальным, законным владельцем этого драконьего тела.
Я приложила сознательные усилия, чтобы сохранить нейтральное выражение лица, делая вид, что не замечаю его тонких уловок. Но в глубине души я уже лихорадочно строила планы. Как мне узнать правду? Какие пути могут привести к ответам? Меня начала одолевать пугающая мысль: само моё существование, возможно, даже продолжительность этого неожиданного второго шанса на жизнь, может зависеть от того, узнаю ли я всю историю. Если там есть секреты, они вполне могут таить в себе опасность. Я ни при каких обстоятельствах не была готова отказаться от этого новообретённого существования без боя. Не сейчас, когда судьба, вопреки всему, подарила мне драгоценную вторую возможность жить — и, возможно, жить очень долго, учитывая намёки на драконье долголетие. Что касается счастья, я была твёрдо убеждена, что многое, если не всё, будет зависеть только от меня. И я намеревалась направить всю свою волю и усилия на то, чтобы эта жизнь действительно была счастливой и полноценной.
* * *
— Истинная подопечная Льера Виллема тяжело заболела, — произнёс он, и его голос, хриплый после недавней простуды, казался одновременно отголоском далёкой бури и шёпотом в пустой комнате. В каждом слове звучала отстранённость, такая холодная и безмятежная, что у меня по спине пробежали лёгкие, но ощутимые мурашки, словно я попал под пронизывающий луч северного сияния. — И из-за серьёзной ошибки предыдущего лекаря, который дал ей не то лекарство, её душа отправилась в загробный мир.
Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, а затем, не отрывая от меня взгляда, пристально посмотрел мне в глаза. Ощущение, будто я попал под микроскоп, стало по-настоящему тягостным: казалось, что каждое движение его бровей, каждая морщинка на лбу подлежат тщательному изучению. Я пыталась сосредоточиться на его лице, но всё, что я видела, — это проницательная
