Душа на замену - Рада Теплинская
Удовлетворенно хмыкнув — низкий, глубокий звук, который, казалось, проникал до самых костей, — он убрал руки. Затем его внимательный, проницательный взгляд снова устремился мне в глаза. Он смотрел пристально, почти не двигаясь, в течение нескольких долгих минут, и мне казалось, что он не просто смотрит, а пытается что-то найти — ответы, воспоминания, частички моей души. Под этим взглядом я чувствовала себя обнаженной, но в то же время странно спокойной.
После этой молчаливой проверки он наконец отступил и выпрямился во весь рост. Легким движением он пододвинул к кровати стоящее поодаль массивное кресло, обитое темной кожей, и грациозно опустился в него. Сложив руки на коленях, он словно отстранился от внешнего мира, погрузившись в глубокие раздумья. Его взгляд стал отсутствующим, мышцы лица расслабились, но в целом он производил впечатление не отрешенного, а сосредоточенного человека. Он погрузился в свои мысли, оставив меня наедине с тишиной и моими собственными, ещё не до конца осознанными переменами.
Я посидела немного, не шевелясь, всё ещё переваривая произошедшее и пытаясь прислушаться к ощущениям в новом теле. Оно было лёгким, полным скрытой энергии, и это новое состояние, по всей видимости, не способствовало долготерпению или пассивному ожиданию. Внутри нарастало нетерпение, необъяснимая потребность действовать, узнавать, понимать. Поэтому, устроившись поудобнее, я сделала несколько едва заметных движений, ёрзая на подушках и пытаясь привлечь внимание этого человека, которого я уже мысленно окрестила «местным врачом» или, возможно, «проводником».
Мои едва заметные ерзанья не остались незамеченными. Мужчина медленно поднял взгляд, и в его глазах, до этого затуманенных размышлениями, вспыхнуло понимание, словно он только что очнулся от глубокого транса. Он мягко откашлялся, издав низкий бархатистый звук, и заговорил глубоким, успокаивающим голосом:
— Что ж, ваше физическое состояние не вызывает никаких опасений. Все органы здоровы и функционируют должным образом, даже магия к вам начала возвращаться. — При этих словах я слегка вздрогнула, но внешне никак этого не показала. Магия? Возвращается? Это было слишком неожиданно, чтобы сразу осмыслить. — Правда, я не могу сказать, в прежнем ли объёме или будут какие-то изменения, но подозреваю, что поначалу вы сами этого не заметите. Меня зовут Лир Гендар. Прежде чем я начну свой рассказ, мне бы очень хотелось узнать, кем вы были в прошлой жизни и где жили.
* * *
Финальный вопрос прозвучал спокойно, но его серьёзность была очевидна. Меня саму сильно удивляло моё почти отстранённое отношение к подобному разговору. В принципе, понять меня можно: я уже практически умерла в своём мире, и шанс на ещё одну жизнь — с магией, как оказалось! — не мог не радовать. Это было невероятное избавление, подарок судьбы. Но даже для такой ситуации я была слишком спокойной, почти неестественно спокойной. Возможно, это было влияние нового тела или какие-то остаточные эффекты от «перехода».
И помимо этого странного спокойствия, мне почему-то совершенно не хотелось рассказывать о себе всё. То ли из-за моего первого пробуждения в этом теле и обрывков подслушанного разговора, которые я едва уловила, то ли из-за интуитивного предчувствия, словно тонкое лезвие, скользнувшего по нервам, то ли из-за банального жизненного опыта из прошлой жизни, научившего всегда держать часть информации при себе, — всё это не давало мне расслабиться и выложить всю правду. Наверное, поэтому я решила изобразить частичную потерю памяти. Это казалось самым безопасным и удобным выходом.
— Я не совсем помню, — начала я, стараясь придать своему голосу лёгкую нерешительность, а лицу — лёгкое замешательство. — Но я жила в мире, где магия встречается только в сказках. — При этих словах я заметила едва уловимое удивление во внимательных глазах Льера Бойда, хотя его лицо оставалось невозмутимым, словно идеально отшлифованным. Он был мастером самообладания. — Я была женщиной… — Я остановилась, сделав вид, что усиленно пытаюсь что-то вспомнить, слегка нахмурив брови. — Не очень молодая… — Я решила не называть свой настоящий возраст. Мало ли, вдруг им не понравится, что я была практически старухой или что у меня есть, так сказать, «лишний», с их точки зрения, опыт. Пытаясь сделать лицо попроще, невиннее, я слегка похлопала ресницами, решив сыграть беззаботную, не слишком умную блондинку. Пусть думают, что я милая и наивная.
— Гм, — откашлялся мой собеседник, и его взгляд на мгновение стал чуть более настороженным, словно он что-то уловил в моей манере. — Могу я уточнить, представителем какой расы вы были в прошлой жизни?
От этого вопроса я не удержалась, мои глаза округлились, и я явно не смогла скрыть сильное удивление на лице. Это было совершенно неожиданно! Расы? Что он имеет в виду?
— Там, где я жила раньше, — произнесла я с лёгким замешательством, пытаясь осмыслить его вопрос, — разумными были только люди.
Да, казалось, что я не просто играю роль наивной, немного простодушной блондинки — той, что кажется легкомысленной и беспомощной, чтобы скрыть свой острый ум. Нет, в тот момент, после моего опрометчивого, обнажающего душу признания, казалось, что я действительно воплощаю саму эту сущность. Вся моя тщательно выстроенная невинность, притворный недостаток жизненного опыта вдруг обернулись реальной, ошеломляющей уязвимостью. И это было ясно как день, ведь черты лица мужчины, сидевшего напротив меня, не исказились гримасой крайнего, отвратительного презрения только потому, что он, по всей видимости, почти полностью владел своими эмоциями. Это был человек (или существо), о самоконтроле которого ходили легенды, слухи о его железной воле разносились по самым тёмным уголкам мира, и лишь немногие могли бы сравниться с ним в этой отточенной, гранитной дисциплине, в этой способности держать любой внутренний шторм под непроницаемой поверхностью.
Однако даже этого исключительного, почти сверхъестественного умения оказалось недостаточно, чтобы полностью скрыть то, что промелькнуло в его обычно неподвижных чертах. Я заметила едва уловимую вспышку раздражения, словно короткий разряд молнии в его глазах, мгновенное, почти незаметное сжатие челюсти, которое слегка изменило черты его лица, и глубокое, ощутимое разочарование, отразившееся в его взгляде. Оно было вызвано неудобным, неоспоримым фактом моей человеческой природы — моей хрупкостью, непредсказуемостью, смертностью, которые, очевидно, нарушали его тщательно выстроенную картину мира, в которой я должна была быть чем-то иным, чем на самом деле.
Он замолчал, погрузившись в глубокую задумчивость и устремив взгляд куда-то вдаль, словно
