Таро на троих - Анна Есина
Во-вторых, у людей — эти их… будильники. Ужасная штука! Представить не могу, что каждое утро меня будит мерзкий писк, а потом лежишь и думаешь: «Зачем я вообще проснулся?» Мы, домовые, просыпаемся от аромата свежесваренного зелья или от шёпота стен — это же совсем другое дело! Это как приглашение на праздник вместо сотни лет каторги.
А ещё люди едят. Ну то есть постоянно что-то хомячат! То кофе, то булочка, то бутерброд… У нас в подземной клинике оборотни и вампиры могут неделями не прикасаться к пище, а человек — нет. Ему надо каждые три часа что-то жевать. Я бы точно не выдержал: то печеньку схвачу, то пряник, а потом — оп! — и уже не домовой, а разновидность гигантского колобка. Нет уж, спасибо!
И вот ещё что: люди болеют. Обычные простуды, насморки, чихи… Ужас! Я же, если подхвачу какую-нибудь потустороннюю хворь, просто вытряхну её из себя — раз, и готово. А человеку надо таблетки глотать, градусник держать, чай с малиной пить… Скучно, в общем.
Да и потом — у людей нет хвоста. Ну как это вообще? Хвост — это баланс, это выразительность, это… ну, в конце концов, им можно что-нибудь схватить, если руки заняты! Попробуйте-ка у человека попросить: «Дай хвост подержать!» — он и не поймёт, о чём речь.
Я не удержалась и захохотала в голос, а домовой даже не обернулся, так и продолжил нестись вперёд по извилистым коридорам и трещал без умолку.
— А самое главное — люди не видят того, что вижу я. Не слышат шёпота древних труб, не чувствуют, как дышит подземелье, не замечают, как тени танцуют в углах, когда луна в зените. Для них мир плоский, как лист бумаги. А я живу в мире, где каждый камень — история, каждый сквозняк — послание, каждая трещина — портал в нечто удивительное.
Так что нет, спасибо. Я останусь домовым Радимиром, санитаром подземной клиники, хранителем тайн и мастером сквозняков. А человеческая жизнь… Пусть её кто-нибудь другой попробует — я и так счастлив!
— Так и мы теперь счастливы, Радик. — Тёма похлопал болтуна по плечу, обернулся на меня и обдал самой обворожительной улыбкой. — Существование в аду ни в какое сравнение не идёт с жизнью на поверхности.
— Это да, — глубокомысленно воскликнул домовой. — В гостях я у вас не бывал, честно признаюсь, но историй всяких наслушался и пациентов тоже навидался. Самые поганые ублюдки всегда родом из преисподней. Так что вы молодцы, что решились на смену сущности. А обратно когда?
Я застыла на месте, будто кто воздвиг передо мной прозрачную стену.
— Обратно? — повторила эхом. — То есть как обратно?!
Зар тяжело вздохнул, вернулся за мной на пару шагов назад, обнял за плечи и беспечно сказал:
— Никогда, Эви. Не бери в голову.
— Да, Радик, ты что-то не то мелешь, — живо подхватил Тёма. — У нас бессрочная сделка. Сразу после смерти пойдём на покой.
— Это вы-то? — раскатисто рассмеялся домовой. — Архидемоны разве уходят на покой? Во насмешил!
Архидемоны, значит. Скрипнула зубами от злости. Ну я и пустоголовая! Поверила в их байки о службе в отделе клиентского сервиса. Жалобы они вроде как обрабатывали... Ну конечно! Два отъявленных лжеца!
— За это тоже спасибо, Арс, — желчно поблагодарил Зар. — Одним визитом сюда перевернул всё с ног на голову. Эви...
Он попытался как-то оправдаться или сгладить рябь, возникшую на моём лице, но вовремя одумался и убрал от меня руки.
— Мы это позднее обсудим, — сказала зловеще и насторожилась.
Говорливый санитар распахнул перед нами тяжёлую дверь и первым ступил в отделение для буйных пациентов.
Холл напоминал приёмную элитного медучреждения — строгий, холодный, безупречно чистый. Гладкие стены из тёмного композитного материала поглощали звуки, создавая гнетущую тишину. Вдоль прохода выстроились массивные двери с электронными замками и смотровыми окошками из многослойного бронированного стекла. На каждой — лаконичные таблички с номерами и цветовыми метками: красный, жёлтый, зелёный.
Воздух пронизан запахом антисептиков. Освещение ровное, холодное, исходящее от встроенных в потолок панелей.
В конце коридора, именно туда мы направились, ждала особая палата. Вместо двери — прозрачная перегородка из смарт-стекла, способного за доли секунды становиться матовым. За ней просматривались фрагменты интерьера: эргономичное кресло-антистресс, низкий столик из ударопрочного пластика, стена с интерактивной панелью. Всё выглядело современно и безопасно — ни острых углов, ни потенциально опасных предметов.
Но что-то здесь было не так. Время от времени на поверхности смарт-стекла проступали странные образы: горный хребет под багровым солнцем, город из хрусталя, лес с деревьями-исполинами. Они возникали и исчезали, словно галлюцинации.
Тёма подошёл к перегородке вплотную, вжался в стекло носом и помахал рукой:
— Мам, привет!
У меня защипало в глазах от слёз. Столько любви и нежности таилось в этих сакральных словах.
В палате находилась Лирия. Она сидела в кресле, напевая без слов. Миниатюрная брюнетка с огромными глазами лани. Тонкие пальцы рисовали в воздухе невидимые узоры, а вокруг вспыхивали мельчайшие световые блики, будто статические разряды.
Услышав голос сына, она встрепенулась, вспорхнула с кресла и танцующей походкой приблизилась к стеклу.
— Темир, мой дорогой, — сладким голосом пропела она и приложила руку к прозрачной преграде.
Тёма повторил её жест, и обе ладони застыли в воздухе.
— Светозар! И ты, наконец, пришёл! Мой возлюбленный сын!
Она просияла, наспех смахнула со щёк слёзы и с мольбой посмотрела на санитара.
— Радимир, молю вас, дайте обнять сыновей! Я клянусь, что не причиню им вреда!
— Лирия, вы ведь знаете, инструкции. Не положено.
— Всего на несколько минут!
— Рад, открой, — вступился за мать Тёма. — Она в полной ясности, сам же видишь!
Домовой покачал головой, словно коря самого себя за мягкосердечность, и подошёл к прозрачной перегородке. Зашептал что-то, отдалённо напоминающее лихую деревенскую частушку, потом коснулся ладонью смарт-стекла и резко опустил руку вниз.
Лирия открыто улыбнулась санитару, скользнула по мне придирчивым взглядом и распростёрла объятия для младшего сына.
Тёма ломанулся
