Потусторонние истории - Эдит Уортон
Весь день молодой человек провел в бесплодных раздумьях о своем положении. Он надеялся, что утром в голову придут новые мысли, однако пришли лишь мужество и решимость, которые в отсутствие ясной головы мало чем помогли. Он вдруг вспомнил, что после полудня возле крепости пройдет караван, направляющийся с побережья на юг. Медфорд запомнил дату, поскольку именно этот караван должен был привезти ящик «Перье».
«Что ж, хотя бы об этом я не пожалею», – подумал он с невольным содроганием. Нечто мерзкое и склизкое – то ли запах, то ли налет – осталось на коже с тех пор, как он искупался утром, и мысль о том, что придется снова пить эту воду, вызывала тошноту.
Но прежде всего Медфорд надеялся найти среди кочующих европейца или хотя бы местного чиновника с побережья, с которым можно было бы поделиться своими опасениями. Он долго прислушивался, затем поднялся на крышу и устремил взгляд на север – вдоль предполагаемой тропы, – однако в полуденном свете разглядел лишь трех бедуинов, ведущих груженых мулов к крепости.
Когда те поднялись по крутой тропе, он узнал пару людей Алмодема и сразу смекнул, что караван на юг не проходит прямо под их стенами и что арабы ездили пересечься с ним у какого-нибудь близлежащего оазиса за линией песчаных холмов. Проклиная собственную глупость, Медфорд устремился вниз, во двор, надеясь услышать новости об Алмодеме, хотя тот собирался на юг и в лучшем случае пересек лишь тропу, по которой шел караван. И все же кто-то мог что-то знать или слышать – ведь в пустыне слухи разносятся мгновенно.
Спустившись во двор, Медфорд услыхал со стороны конюшни гневные возгласы и споры. Он перегнулся через стену и прислушался. Прежде его поражала царившая здесь тишина. Видимо, Гослинг имел немалую власть над голосами своих подчиненных. Теперь же все как с цепи сорвались, и громче всех раздавался голос самого Гослинга, обычно такой тихий и сдержанный.
Батлер, владеющий всеми диалектами пустыни, проклинал своих подчиненных на полудюжине языков.
– Какого черта вы ее не привезли, да еще спорите, что ее, мол, не было, а я говорю, была, и вы это знаете, мать вашу, просто забыли про нее, пока чесали языками с дружбанами с побережья, или же черт-те как привязали к лошади и потеряли по дороге – а сами ни ухом, ни рылом! Жалкое отродье, собачьи вы сыны! А ну марш назад и ищите, чтоб вас!
– Да клянусь Аллахом и могилой его Пророка, ты зря нас ругаешь. Ничего мы в оазисе не забывали и по дороге не теряли. Не было ее, вот тебе чистая правда!
– Чистая! Правда! Да будьте вы прокляты, вруны и пройдохи, вы… Да еще гость наш, как назло, одну воду пьет – вроде вас, брехунов, которым на самом деле лишь бы нализаться!
Улыбнувшись с облегчением, Медфорд отошел от парапета. Надо же так всполошиться из-за пропавшего ящика «Перье»! Просто гора с плеч упала. Если всегда такой сдержанный Гослинг вышел из себя из-за подобного пустяка, волноваться и вправду не о чем. До чего абсурдными казались теперь Медфорду его подозрения!
Он был одновременно тронут заботой Гослинга и раздосадован на себя за то, что поддался колдовским восточным фантазиям.
Алмодем уехал по своим делам, и, скорее всего, его люди знали, куда и зачем. Пусть даже они ограбили хозяина и переругались из-за дележа, что с того? И разве Медфорд готов был поручиться, что эксцентричный приятель (с которым он и виделся-то лишь однажды), жалея о своем скороспешном приглашении, попросту не сбежал, чтобы не возиться с гостем?
Внезапно пришедшая в голову мысль выглядела настолько правдоподобной, что юноша усомнился, не отсиживается ли Алмодем в одном из потайных помещений мудреной крепости и ждет, когда гость наконец уедет.
Так вот почему Гослинг так старался выпроводить посетителя! Теперь стала ясна причина нервозности и порой противоречивого поведения батлера, и Медфорд, усмехнувшись собственной непонятливости, решил уехать на следующий же день. Успокоенный принятым решением, он задержался во дворе до позднего вечера, а с наступлением ночи, по обыкновению, поднялся на крышу. На этот раз его взгляд, вместо того чтобы сканировать горизонт, был устремлен на многослойное строение, о котором он, пробыв тут шесть дней, знал ничтожно мало. Сводчатые комнаты, развернутые под причудливыми углами, настораживали закрытыми ставнями или таинственными росписями на окнах. За каким из них мог прятаться хозяин дома и в эту самую минуту подглядывать за гостем?
Мысль о том, что тот странный угрюмый человек с продолговатым смуглым лицом и копной седых волос, с его полунамеками на эгоизм и тиранию, с его болезненным погружением в себя, мог находиться в двух шагах, пронзила Медфорда острым чувством одиночества. Он оказался обузой, нежеланным гостем, а место, где, возможно, продолжал жить неведомый хозяин, стало мрачным, опасным.
«Ну и дурак же я! – думал молодой человек. – Он-то небось надеялся, что я, не застав его дома, тотчас соберу пожитки и отбуду! Решено, выезжаю на рассвете».
Гослинг не показывался с полудня. Наконец батлер с опозданием начал накрывать на стол с угрюмой, почти злобной миной – таким Медфорд видел его впервые. Он едва кивнул на приветливый окрик юноши: «Добрый вечер, никак ужин?» – и молча поставил перед ним тарелку. Стакан Медфорда пустовал, пока он не постучал по краю.
– Пить больше нечего, сэр. Арабы потеряли в пустыне ящик «Перье» или уронили его, перебив все бутылки. Врут, что воды не было. Поди узнай, они брехать горазды, – со внезапной свирепостью закончил Гослинг.
Он поставил очередное блюдо на стол; Медфорд заметил, что слугу будто лихорадило – так он дрожал.
– Дорогой мой, какая разница? Так и заболеть недолго! – воскликнул юноша, коснувшись руки батлера.
Тот отшатнулся, бормоча:
– Господи, ну почему я не поехал за ней сам? – и исчез.
Медфорд задумался. Похоже, бедняга Гослинг был на грани срыва. Ничего странного, самому бы не свихнуться в таком зловещем месте.
Слуга вскоре появился вновь – как всегда, уравновешенный и корректный – с десертом и бутылкой белого вина.
– Извиняйте, сэр.
Желая успокоить беднягу, Медфорд пригубил вино, встал из-за стола и вышел во двор. Он направился прямиком к смоковнице у колодца, но Гослинг, прошмыгнув вперед, поставил кресло и плетеный столик у дальней стены.
– Вам тут будет лучше, – сказал он. – В этом углу всегда дует ветерок. А я пока
