Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

материал. Общая спальня встречает нас гулкой тишиной. Пространство большое, но не уютное — пустое, холодное, рассчитанное на количество, а не на комфорт. Те же матрасы, выложенные ровными рядами, те же тонкие белые ткани между ними — символическая граница, не имеющая никакой практической ценности. Воздух тяжёлый, тёплый, пропитанный запахом свечей. Каждой из нас вручают ночное платье. Просто суют в руки. Тонкое. Светлое. Одинаковое. Слишком простое для дворца. Ни украшений, ни индивидуальности. Даже длина одинаковая. Отличный способ напомнить, что личности здесь не предусмотрены. — Быстро переоделись. И всем спать, — рявкает служанка, проходя между рядами. — Не высовываться. Ни звука. Я зло сжимаю ткань в руках, чувствуя, как она скользит между пальцами. Прекрасно, — думаю. — Казарма, но с кружевами. Переодеваюсь нехотя, с раздражением. Движения резкие, злые, будто я сражаюсь не с платьем, а с самой идеей происходящего. Ткань холодит кожу, липнет к плечам. Когда с этим покончено, сажусь на край матраса и беру гребень. И вот тут — маленькая радость. Почти интимная. Провожу им по волосам. Медленно. Наслаждаясь ощущением, будто назло всему этому месту. Волосы длинные. Очень длинные. Почти до пояса. Волнистые, тяжёлые, живые. Светлые, как и мои настоящие, но… лучше. Гуще. Мягче. Эффектнее! Я пропускаю прядь между пальцами и невольно улыбаюсь. Ну что ж, подсознание, — мысленно обращаюсь к себе. — Тут ты расстаралось. Браво. Если уж сходить с ума, то хотя бы красиво. Спасибо, что не лысая. Настроение на секунду улучшается. Очень короткую, но честную секунду. Свечи начинают гасить одну за другой. Служанки проходят между рядами, проверяя, чтобы все лежали, чтобы платья были надеты, чтобы глаза были закрыты. Свет тускнеет, спальня погружается в полумрак. Сначала ещё видно лица, потом — только силуэты. Слышны шорохи. Я закрываю глаза. И почти сразу чувствую движение. Шаги. Медленные. Осторожные. Слишком аккуратные, чтобы быть случайными. Я открываю глаза. Сначала вижу только тени, скользящие по полу. Потом — силуэты. Несколько девушек подходят к моему матрасу. Они движутся медленно, почти синхронно, стараясь не шуметь, но напряжение в них видно даже в полумраке. Спины напряжены, плечи приподняты, пальцы судорожно сжаты. Лица искажены злостью, завистью, плохо скрытой паникой. У одной дёргается уголок рта, у другой блестят глаза — не от слёз, от ярости. Челюсти сжаты так, что, кажется, вот-вот треснут зубы. Они наклоняются ближе, вторгаясь в личное пространство. — Это она… Та самая. Из-за неё нас сегодня унизили. Серьёзно? — думаю я. — Девочки, вы нашли виноватую? Я медленно приподнимаюсь на локте, не делая резких движений. Одна из них делает шаг ближе. Другая встаёт сбоку, перекрывая возможный путь. Третья остаётся чуть позади, но взгляд у неё самый злой. Их движения неловкие, несогласованные, но намерения читаются без перевода. — Умная, — шипит одна. — Думаешь, здесь таких любят? — Сиди тихо, — добавляет другая. Смотрю на них снизу вверх и чувствую, как внутри поднимается холодная, знакомая злость. Сколько их. Кто из них самая слабая. Медленно выпрямляюсь, откидываю волосы за спину и смотрю на них спокойно. Слишком спокойно для того, чтобы это не бесило. — Девочки, — тихо говорю я, — если вы решили меня напугать, то выбрали крайне неудачный момент. Тишина сгущается. Кто-то сглатывает. Они действуют резко. Чужие руки вцепляются в меня одновременно — в плечи, в запястья, в ткань ночного платья. Кто‑то прижимает ладонь ко рту так плотно, что дыхание сбивается, а собственный вдох застревает где‑то в горле. Запах кожи, страха и чужого пота бьёт в нос. По спальне прокатывается шорох — матрасы скрипят, кто‑то приподнимается, кто‑то замирает. Я вижу краем глаза распахнутые глаза, прикрытые рты, бледные лица. Все смотрят. Никто не вмешивается. Очень по‑женски. Самая злая — с длинными чёрными волосами — обходит меня, перелезая за спину. Её тень накрывает плечи. Пальцы у неё тонкие, цепкие, уверенные. Я бешусь. По‑настоящему. В голове мелькает мысль, что это розыгрыш. Плохой, тупой, но всё ещё розыгрыш. Отлично, — язвительно думаю. — Задолбали! Хочется рассмеяться. Очень не вовремя. И тут в свете луны что‑то блестит. Тонкая полоска металла. Нож. Узкий, столовый, — такой же лежал сегодня рядом с тарелками. Холодный отблеск скользит по моим волосам. Сердце проваливается куда‑то вниз, в живот. Волосы собирают в пучок, резко, без жалости. Кожа на голове тянется, будто предупреждая. Я перестаю дышать. Нет. Стоп. Неееет! Хрясь. Звук сухой, неправильный. Волосы падают на матрас, на пол, на мои колени — светлой, тяжёлой волной. Я не сразу понимаю. Потом понимаю всё. Чёрноволосая бросает обрезанную длину на пол, как мусор. Смотрит сверху вниз и криво улыбается. — Вот и всё, — шепчет она. — С короткими волосами ты никогда не пройдёшь Отбор. Твоя история окончена. Руки меня отпускают. Они встают. Растворяются в темноте — быстро, почти торопливо, словно боятся задержаться рядом со мной хотя бы на секунду дольше. Кто‑то поспешно ныряет обратно на матрас, натягивает одеяло до подбородка. Кто‑то отворачивается к стене, сжимаясь в комок, будто это поможет стереть увиденное. Я ловлю их взгляды — короткие, украдкой. В них нет сочувствия. Только облегчение. Я остаюсь сидеть. Спина прямая, плечи напряжены, будто я всё ещё жду удара. Сердце колотится где‑то в горле, но тело застывает, как у статуи. Медленно поднимаю руку. Пальцы дрожат. Провожу по голове. Пусто. Волосы короткие. Неровные. По плечи. Они касаются кожи непривычно, чуждо, будто это не часть меня, а плохо приклеенный парик. Пряди торчат, не ложатся как раньше, не подчиняются. И вот тогда — впервые за последние десять лет — я плачу. Плечи едва заметно вздрагивают, дыхание сбивается, глаза жжёт. Ни одного звука. Ни одного всхлипа. Я даже рот не открываю — будто боюсь, что если позволю себе звук, развалюсь окончательно. Слёзы текут медленно, тяжело, оставляя горячие дорожки на щеках. Конечно, из‑за волос. Не из‑за унижения. Не из‑за страха. И даже не из‑за этих девок. Из‑за того, что это были прекрасные волосы. Единственное красивое, что у меня здесь было. И они это знали. И уничтожили. Я поднимаю взгляд. Медленно. Зло. Слёзы ещё стоят в глазах, ресницы слиплись, но взгляд уже сухой, острый, как стекло. Челюсть сжата так, что ноют зубы, губы побелели. В груди больше нет паники — только холод и ясность. Теперь я уничтожу их всех. И если для этого придётся похоронить этот проклятый дворец под собственным величием, пусть он обрушится им на головы. Я