Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

её взгляд кожей, чувствую, как в зале постепенно становится тише — плач не исчезает, но внимание смещается. И я продолжаю писать. Потому что если уж играть в эту игру — то спокойно, уверенно и красиво. После письма нас не отпускают ни на минуту. Даже вдохнуть нормально не дают. Служанки снова собирают нас в строй — резким взмахом рук, короткими, отрывистыми командами, быстрыми шагами, от которых каблуки стучат по камню, как метроном. Лица у них злые, натянутые, будто мы лично виноваты в том, что урок прошёл так, как прошёл. Особенно виноваты те, кто плачет. И, подозреваю, особенно — я. Девушки идут, опустив головы. Кто-то всё ещё всхлипывает, кто-то шмыгает носом, размазывая слёзы по щекам и оставляя тёмные разводы. У одной трясутся плечи, другая кусает губы так, что они белеют. Я иду вместе со всеми и чувствую на себе взгляды. Они липкие, тяжёлые, колючие. Зависть, злость, обида, страх — всё это направлено в одну точку. В меня. Меня здесь уже ненавидят. И, если быть честной, чувство взаимное. Столовая открывается неожиданно. Огромный зал, такой высокий, что первые секунды я просто задираю голову, разглядывая сводчатый потолок, теряющийся в золоте и белом камне. Здесь всё сделано так, чтобы давить масштабом, напоминать, насколько ты мала и легко заменима. Длинные столы тянутся рядами, уходя вдаль, покрытые безупречно белыми скатертями. Посуда блестит, отражая свет, словно маленькие зеркала. Золото — в ободках тарелок, в ножках столов, в подсвечниках, в узорах по краям. Белое — в камне, ткани, фарфоре. Чисто, холодно, роскошно. И еды здесь много. Слишком много. Блюда заставлены так плотно, что между ними едва остаётся место для тарелок. Фрукты, нарезанные идеальными дольками. Мясо — запечённое, тушёное, под соусами. Хлеб, тёплый, с хрустящей коркой. Сладости, от которых у кого-то из девушек буквально перехватывает дыхание. Я вижу, как они замирают. Как у них расширяются глаза. Как сбивается дыхание. Некоторые смотрят на стол так, будто он сейчас исчезнет, растворится, и они больше никогда в жизни не увидят ничего подобного. Они такого не видели. Никогда. Кто-то тянется рукой, потом резко одёргивает себя, словно вспомнив, где находится. Кто-то сглатывает так громко, что это слышно даже мне. Сажусь за стол спокойно. Расправляю салфетку, аккуратно, почти автоматически кладу её на колени. Беру нож и вилку привычным движением — так, как делала сотни раз до этого. Краем глаза замечаю, как несколько девушек начинают коситься на меня. Сначала украдкой. Потом уже откровенно. И тут же пытаются повторить. Салфетки падают на пол. Ножи скользят, стучат о тарелки. Вилки держат неправильно, слишком напряжённо, будто боятся, что их отнимут. Кто-то режет мясо, прижимая его пальцами, пачкаясь жиром. Кто-то тыкает в блюдо, как в врага, не зная, с какой стороны к нему подступиться. Несколько девушек смотрят на еду с таким выражением, будто это она их съест, а не наоборот. Я ем аккуратно, не торопясь. Отрезаю небольшие куски, жую медленно, почти медитативно, будто нарочно раздражая окружающее пространство своей спокойной уверенностью. Прямо вижу, как где-то над моей головой загорается табличка: «Вот так надо, девочки, записывайте». В голове всплывает картинка. Корпоратив. Длинный стол, заставленный едой не хуже этой. Коллеги в пиджаках и платьях, кто-то уже слегка пьян, кто-то всё ещё притворяется серьёзным и обсуждает стратегию, в которую сам не верит. Бокалы звенят, начальство говорит тосты ни о чём, кто-то рассказывает глупую шутку про оптимизацию расходов, а я сижу, ем и мысленно думаю, как завтра буду долшо отсыпаться. Там тоже было шумно. Там тоже были люди, которые смотрели на меня с завистью — просто тогда они делали это вежливо, через улыбки и фразы вроде «ну тебе, конечно, повезло». Тогда это называлось «карьерой», а сейчас — «отбором». Разница минимальная. Антураж поменялся, суть осталась. Смешно, если вдуматься. Очень смешно. Прямо до слёз. Тогда я точно знала, кто я, где я и зачем. Я была на своём месте. Сильная. Уверенная. Немного уставшая, но хотя бы за переработки платили. А сейчас — сижу среди золота, слёз и чужой ненависти, ем ужин для королев и думаю, что даже на том корпоративе было больше свободы, чем здесь. И уж точно больше здравого смысла. И вдруг накатывает скука. А за ней — мысль о доме. О Марсике. Маленьком, вредном, пушистом существе, которое сейчас, скорее всего, сидит у пустой миски и недоумевает, почему его человек не пришёл. Он не понимает слов «кома» и «другой мир». Он понимает только, что его не покормили вовремя. Никто его не покормит. Никто не почешет за ухом. Никто не скажет, что всё в порядке. А я тут. Просто бредовый сон в коме. Мама живёт в другом городе. Она позвонит не сразу. Может, через месяц. Она знает, что я редко беру трубку. Всегда занята. Я сама её этому научила — отличный пример ответственного взрослого человека, который потом удивляется, почему ему никто не звонит. Стыд накрывает неожиданно и больно. Комом где-то под рёбрами, как напоминание: да, ты умная, независимая и вся такая успешная, но кота всё равно бросила. Бедный котик. Сглатываю, делая вид, что просто проглатываю кусок еды, а не собственную совесть. — Ты… ты такая умница, — вдруг тихо говорит девушка справа. Я поворачиваю голову. Она сидит сгорбившись, пальцы сжаты вокруг вилки, взгляд поднят на меня снизу вверх. В нём — искреннее восхищение и полная капитуляция. — Мне никогда не стать такой, как ты, — продолжает она торопливо. — Ты сразу написала букву. Ты… ты что, грамотная? Ты училась раньше? Закатываю глаза, не сдерживаясь. — Ты даже не представляешь, — отвечаю я и снова смотрю в тарелку. Потому что объяснить это невозможно. После столовой нас снова строят. Служанки раздражены, злы и явно устали от нас сильнее, чем мы — от них. На них светлые форменные платья без единой складки, пояса затянуты. Волосы убраны в строгие пучки, ни одной выбившейся пряди — будто за это здесь наказывают. Лица заострённые, губы сжаты в тонкую линию, брови сведены. Кто-то смотрит на нас с откровенным презрением, кто-то — с холодным, профессиональным безразличием, как на работу, которую нужно поскорее закончить. Движения резкие, экономные, отточенные до автоматизма. Голоса короткие и сухие, как удары плетью. Нас гонят по коридорам, подталкивая взглядами и окриками, будто мы не люди, а плохо организованный скот. Кто-то спотыкается, кто-то едва поспевает, кто-то всё ещё всхлипывает после столовой. Слёзы здесь — расходный