Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

стен, и от этого звук кажется громче, чем должен быть. Девушки переглядываются: кто-то шепчет молитвы, кто-то судорожно улыбается, кто-то сияет от предвкушения, словно впереди их ждёт не класс, а сцена, аплодисменты и быстрый билет наверх. Я смотрю на них и чувствую себя инородным телом. Слишком взрослая для этого восторга. Слишком злая для покорности. Иду вместе со всеми и думаю, что если это сон, то у моего подсознания крайне специфическое чувство юмора. Из всех возможных фантазий — богатство, власть, хотя бы банальный полёт — оно выбрало самый издевательский сценарий. Потому что из всех возможных кошмаров этот самый изощрённый: сначала тебя унижают, потом лишают сна, а потом с серьёзным лицом предлагают заново учиться писать. Прекрасно. Просто прекрасно. Нас заводят в класс, и первое, что хочется сделать — перестать злиться и начать разглядывать. Потому что красиво. Чертовски красиво. Настолько, что злость на секунду отступает, давая место чистому, почти профессиональному интересу. Я люблю системы. Люблю пространства, которые создают не просто ради красоты, а ради впечатления. Этот зал именно такой. Он высокий, светлый, с потолком, уходящим куда-то вверх, туда, где взгляд теряется в переплетении балок и светлых арок. Белый камень стен отполирован до мягкого матового блеска, будто его годами гладили ладонями — медленно, терпеливо, с фанатичным вниманием к деталям. Золото здесь не кричащее и не показное: тонкие прожилки в колоннах, ободки на светильниках, узоры по краям арок, едва заметные, если не приглядываться. Парты — если это вообще можно так назвать — больше похожи на узкие резные столы из светлого дерева. С гладкой поверхностью, тёплой на ощупь, с аккуратной выемкой под перо и неглубоким желобком, чтобы чернила не стекали вниз. Ни одной привычной прямой линии: всё скруглено, обтекаемо. Девушки рассаживаются. Неловко. Кто-то садится на самый край, словно готова в любой момент вскочить и сбежать. Кто-то мнётся, поправляя платье, кто-то оглядывается по сторонам. Служанки выстраиваются вдоль стен. Теперь они не кричат. Говорят спокойно, почти вежливо. И от этого становится не по себе куда сильнее, чем от криков. — Сегодня вы начнёте обучение, — сообщает одна из них ровным, отработанным голосом. — Письмо. Чтение. Основы. Девушки кладут на столы листы — кто осторожно, кончиками пальцев, будто боится, что бумага может обидеться, кто торопливо, со стуком, сразу выдавая нервозность. Листы шуршат, съезжают, один угол задирается, другой цепляется за край стола. Кто‑то машинально разглаживает поверхность ладонью, кто‑то сжимает лист так, будто сейчас его отнимут. Взгляды бегают, губы поджимаются, плечи напряжены. А потом нам показывают буквы. Служанка поднимает образец — медленно, с паузой, давая всем время рассмотреть. Символы незнакомые, округлые, с завитками и тонкими штрихами. Красивые, выверенные, будто их рисовали не для обучения, а для того, чтобы внушать благоговение. Несколько девушек тихо ахают, кто‑то наклоняется вперёд, прищуриваясь, кто‑то наоборот откидывается, словно надеясь, что буквы сами отпечатаются в голове. И вот тут происходит странное. Я смотрю на первую букву — и понимаю её. Не глазами. Где‑то глубоко, на уровне ощущений — как родной звук, как знакомый запах, как слово, которое всегда было со мной. В груди что‑то тихо щёлкает, встаёт на место. Ага… — думаю я, сдерживая усмешку, чувствуя, как уголок губ всё же дёргается. — Значит, тело язык знает. Отлично. Хоть кто‑то в этой ситуации оказался полезным. Я краем глаза смотрю на остальных. На пустые лица. На растерянные взгляды. На то, как некоторые пытаются угадать смысл, повторяя линии в воздухе пальцем, словно это поможет. И вот тогда доходит второе. А вот письмо… письмо будет моим личным адом. — Повторяйте, — говорят служанки. И начинается цирк. Кто-то замирает, уставившись на лист. Взгляд стеклянный, пустой. Кто-то берёт перо так, словно это холодное оружие, и держит его над бумагой, не решаясь опустить, как будто боится, что за ошибку тут же отсекут руку. У одной девушки пальцы дрожат мелкой дрожью, чернила капают вниз, расползаются жирными кляксами, превращая лист в жалкое месиво. Она смотрит на это с ужасом, будто только что собственными руками разрушила свою жизнь. У другой перо выскальзывает, падает, пачкая платье, и та едва не рыдает, судорожно оттирая ткань ладонью, делая только хуже. Третья выводит что-то похожее на каракули ребёнка — линии кривые, несмелые, обрывающиеся на полпути. Четвёртая просто сидит, зажав перо в кулаке, и не пишет вообще. Смотрит в лист, как в приговор. Я перевожу взгляд с одной на другую и чувствую, как внутри поднимается холодное, почти ленивое превосходство. Серьёзно? — думаю я. — Вот это — отбор? Это лучшие из лучших? Они не просто не умеют писать. Они не понимают, что делают! — Осторожно! — Не так! — Ты держишь неправильно! Шипение, резкие замечания, сдавленные всхлипы. Воздух быстро наполняется напряжением и запахом чернил. Итак, — делаю мысленный вывод. — Грамотность здесь — роскошь. Значит, думать не поощряется. Беру перо. Пальцы сначала сопротивляются. Но моторика не подводит. Руки помнят движение. Пусть не это перо — но тысячи других инструментов, от которых зависели расчёты, прогнозы и решения. Я веду первую линию. Ровно. Вторую. Чисто. Третью. И буква ложится на лист так, будто всегда там была. Чернила не растекаются. Клякс нет. Линии уверенные, спокойные, взрослые. Ну надо же, — усмехаюсь про себя. — Я ещё и это умею. Мир продолжает меня удивлять. Вокруг — хаос. Кто-то уже испачкал руки по локоть, у кого-то чернила текут по пальцам и капают на пол, оставляя тёмные пятна. Кто-то пытается стереть написанное ладонью, размазывая ещё хуже, и от этого тихо всхлипывает. Одна девушка не выдерживает и начинает рыдать в голос — судорожно, уткнувшись лбом в стол. За ней почти сразу срывается вторая, потом третья. Плач разный: злой, тихий, истеричный. Кто-то глотает слёзы, закусывая губу до крови, кто-то закрывает лицо рукавами, дрожа всем телом. Зависть висит в воздухе плотнее чернильного запаха. Я чувствую её кожей. Взгляды скользят ко мне — сначала украдкой, потом всё откровеннее. Кто-то смотрит с ненавистью. Кто-то с отчаянием. Кто-то так, будто я украла у них что-то очень важное — шанс, надежду, будущее. Я продолжаю писать. Медленно, без спешки, без единой ошибки. Строчка за строчкой. И да — в этот момент внутри поднимается чистое, кристальное злорадство. Не гордость. А именно оно. Ну что, девочки, — думаю я, не поднимая головы. — Плачьте. Завидуйте. Привыкайте. Потому что это только начало. Служанка останавливается у моего стола. Молчит. Я чувствую