Таро на троих - Анна Есина

Брат пытался сохранять оптимизм. — Тёма обдал старшего нежным взглядом, что следовало трактовать как сарказм. — Он даже придумал шуточный слоган для нашего отдела: «Ад слушает. Чем мучить вас сегодня?» Но я видел, как он иногда замирает, когда очередная душа начинала рыдать.

Однажды к нам пришла… ну, скажем, сущность, которая раньше была ангелом. Она не кричала, не обвиняла. Просто тихо сказала:

— Я знаю, что заслужила это. Но можно ли, хотя бы раз, просто поговорить с кем-то, кто не будет меня осуждать?

И тут я сломался. Вместо того чтобы процитировать пункт 113-тер («Сочувствие грешникам — грех»), я просто… кивнул. И мы поговорили. О жизни, о свете, о том, как всё могло бы быть иначе.

Когда она ушла, Гар посмотрел на меня с ужасом.

— Ты понимаешь, что только что сделал? — прошептал он.

Я понимал. И в тот момент мне стало по-настоящему страшно. Не за наказание. Не за гнев отца. А за то, что, возможно, мы уже не те демоны, которыми должны быть.

Асмодей, конечно, всё прознал. Пока находились там, я, порой, чувствовал его взгляд — он наблюдал. И ждал. Ждал, когда мы окончательно выберем: остаться собой или стать настоящими демонами.

Так что в те два столетия я только и жил ожиданием, когда наш отдел клиентского сервиса переформируют в… ну, скажем, управление экстренных мер.

— Достаточно, я полагаю, — Зар хлопнул брата по плечу и взглядом указал на стоящую передо мной тарелку с салатом. — Всё было не так уж паршиво. Мы достигли своей цели, и это самое важное.

— Какой?

— Нам выдали заслуженный отпуск длинною в человеческий век, — просиял Тёма и набил полный рот картошки. Блаженствуя, прикрыл веки, и принялся тщательно пережёвывать, словно забыл истинный вкус пищи.

— То есть вы стали людьми не навсегда?

Только сейчас обратила внимание на их руки. Зар ещё перед обедом снял пиджак и закатал рукава рубашки. Тёма так и остался с обнажёнными запястьями. У обоих пропали татуировки. Бросила короткий взгляд на шею блондина и сразу же вспомнилось, как вторила диковинному узору на его горле губами, как выписывала жёсткие линии кончиком языка и вдыхала запах его кожи, от которого жаркий ком ворочался в животе. Рисунок был на месте.

— Мы состаримся вместе с тобой, — восторженно объявил Тёма.

— Или только один из нас, если ты вдруг решишься выбрать, — с толикой горечи заявил Зар.

— А это?.. — ткнула себя пальцем в горло.

— Мне она тоже нравилась. Вернул в обычном тату-салоне.

— Двести лет, — пробурчала себе под нос. — Когда же вы успели? И что случилось два года назад? Я помню, как мы обсуждали вашу идею стать людьми, потом явился ваш отец, а дальше я очутилась у себя дома! В сгоревшей квартире, которая совсем не походила на таковую. Как вы это объясните? Что было вымыслом?

— Стась, не пыли, — Тёма потянулся и доверительно взял меня за руку. — Мы знатно накосячили, признаём. Подправили кое-какие воспоминания тебе и твоим друзьям. Хотели полностью выжечь себя из твоей памяти...

—...Но твои чувства к нам этого не позволили, — не без бравады разъяснил Зар.

— Да, слишком глубинные эмоции. Мы, выходит, знатно наследили у тебя в душе. — Они самодовольно переглянулись и снова уткнулись в тарелки, тихо переживая миг ликования.

— Арс, растолкуй ей насчёт времени. Как мы двести лет впихнули в два года.

— Да в лёгкую, братка. На самом деле мы управились за два месяца. Тебе ведь известно, что в аду время течёт несколько иначе?

— Два месяца? — изумилась.

— Остальное время ушло на восстановление.

Зар вдруг встал, пересел на мой диван и в отчаянии припал ухом к моей груди, вслушиваясь в мерное биение сердца. Я застыла в нерешительности, потом запустила пальцы в мягкую шевелюру и перебирала пряди, пока их обладатель делился ужасами, так непохожими на фантастический рассказ брата.

— Я до сих пор помню тот день, когда мы вышли… нет, не так — когда нас выплюнуло обратно в мир живых. Два столетия в аду — и вот мы на пустынном берегу, голые, дрожащие, с кожей, будто пергамент, исписанной болью. Ни силы, ни огня внутри — только гул в голове и вкус пепла на губах.

Первое время мы вообще не понимали, как дышать. Не в буквальном смысле, конечно. Но каждый вдох казался чужим: воздух был слишком мягким, слишком сладким, слишком… живым. Мы забыли, как существовать без вечного жара, без скрежета проклятых душ, без тяжести цепей, которые стали второй кожей. Арс всё время оглядывался, словно ждал удара. Я же просто смотрел на волны и пытался вспомнить, как выглядит солнце.

Мы заново учились быть людьми. Звучит смешно, да? Но это было именно так. Мы разучились делать простейшие вещи: держать чашку, не раздавив её (привычка к когтям давала о себе знать); есть не спеша, а не глотать куски, будто боясь, что отберут; спать без кошмаров, в которых плети снова рвут нам спины.

Первые месяцы мы прятались. Находили заброшенные дома, забивались в углы, как раненые звери. Любая громкая фраза на улице заставляла нас вжиматься в стены. Мы боялись людей — тех самых, которых когда-то соблазняли и губили. Теперь они казались нам непостижимо сильными, потому что умели… жить. Просто жить.

Реабилитация души — это не про молитвы и не про покаяние. Это про то, как однажды ты замечаешь, что не сжимаешься от звука детского смеха. Про то, как впервые за два века чувствуешь запах цветов и не видишь в нём намёк на тление. Про то, как смотришь в зеркало и не ждёшь, что оттуда выглянет безобразная тварь.

Зар умолк, скрестил руки у меня на боку, зарылся лицом в волосы и медленно задышал, напитываясь чем-то таким, что усмиряло.

Тёма без труда подхватил нить рассказа:

— Мы начали с малого: выстроили режим. Заставляли себя есть в одно время, спать в темноте, вставать с рассветом. Тело помнило ритм ада, и нужно было переписать его заново.

Практиковали тактильность. Приучали кожу к прикосновениям: сначала к собственной коже, потом — к шершавой ткани, к прохладе металла, к теплу чашки. Однажды Гар взял меня за руку и сказал: «Мы ещё сможем касаться кого-то, не причиняя боли».

Пересмотрели лексикон. Мы разучились говорить без яда. Пришлось учиться заново: просить, благодарить, извиняться. Первые «пожалуйста» звучали пыткой, но мы справлялись всё лучше.

Быт выстраивали по крупицам. Нашли работу — самую простую: я грузил ящики на складе, брат чинил крыши. Платили копейки, но это было наше. Мы