Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка

Мы раздевали друг друга, путаясь в одежде, смеялись и тут же забывали о смехе, снова начиная целоваться.

Когда Марино остался без нижней рубашки, я оторвалась от его губ и прошлась поцелуями по его шее, спустилась к груди, наслаждаясь его то ли вздохами, то ли стонами… Что-то со мной случилось в эту ночь, потому что я совершенно забыла, что мы с ним из разных миров, что он младше меня на пять лет и одновременно старше на шесть веков, и что в его мире женская любовь чаще всего заканчивается очень печально.

Но для меня не было двадцать первого века, не было пятнадцатого, а был только он – мой Марино. Только мой. Целиком и полностью мой.

И сейчас было немного смешно вспоминать, как я вздыхала после поцелуя в сундуке или нашего объяснения ночью в саду. Раньше это казалось головокружительным романтическим безумством, но только теперь я поняла, что такое – настоящее безумство.

Когда с моего героя свалились на пол штаны, я тоже куда-то повалилась – спиной на твёрдую, широкую поверхность, которую остатками здравого разума определила, как стол. Что-то упало, кажется, даже разбилось, но ни я, ни Марино не обратили на это внимания.

При свете месяца я видела только стройный мужской силуэт и непокорную копну кудрявых волос. Ещё я видела свои голые колени, широко разведённые, и успела удивиться – когда это я успела снять юбку и бельё заодно.

Марино наклонился ко мне, схватил за плечи, опалил щёку горячим дыханием, а потом всё произошло – быстро, вдохновенно… И стало ясно, что мы подходим друг другу, как… как… Идеально подходим, вобщем…

И в который раз я поняла, что ничего не знала об этой жизни. Ничего не знала о любви, ничего не знала о наслаждении. Потому что теперь это было, как песня. Как стихи, которые читаешь под музыку.

Хотя стихов, конечно же, никто не читал. Даже я мысленно не читала.

Я слышала прерывистое дыхание Марино, его сбивчивый шёпот, звуки наших поцелуев, поскрипывание стола… Снова что-то упало и покатилось по полу… Потом я простонала, хватая своего любимого за шею, выгибаясь в его руках, заставляя его вжаться в меня… А потом разом потеряла все силы, и как в полусне слышала его гортанные вскрики и чувствовала его движение возле меня… во мне… Потом он упал мне на грудь, уткнулся лицом мне в шею, и я обняла его, ловя последние сладкие судороги – и его, и мои…

Когда мы немного пришли в себя, и Марино нехотя от меня оторвался, тяжело дыша и приподнимаясь, уперевшись руками, я не удержалась и дёрнула его за кудри.

– Ах ты, мальчишка!.. – прошептала я, потому что голос меня не слушался. – Ах ты!..

Он помог мне сесть и снова обнял – крепко, целуя в висок, и грудь у него ходила ходуном.

– Не знаю, чего хочешь ты, синьор Марино, – зашептала я ему, – но я снова тебя хочу! Только теперь всё будет по-моему!

Он не ответил, а просто подхватил меня на руки и куда-то понес. Кажется, мы поднимались по лестнице, но я не была в этом уверена.

Зато вскоре я лежала на постели, и мой самый прекрасный в мире мужчина склонился надо мной, щекоча мне кудрями щёки.

В этот раз мы долго целовались – медленно, пробуя друг друга на вкус уже без спешки, без опаски, наслаждаясь каждой секундой, каждым мгновением.

Месяц стыдливо выглянул жёлтым краешком из-за оконной рамы, но тут же спрятался. А мы продолжали целоваться, и я потихоньку меняла правила нашей игры, укладывая Марино в постель на спину, а сама устраиваясь сверху.

Голос у него прорезался, когда я поцеловала его в пупок, а потом спустилась ниже.

– Ты что делаешь?! – еле выговорил он, хватая меня за волосы, за плечи.

– Соблазняю тебя! – ответила я, перехватив его руки.

– Боже мой!.. – только и простонал он, позволяя мне играть главную роль в этот раз.

Боюсь, я окончательно потеряла и соображение, и честь, и совесть этой ночью. Всё остальное перестало существовать, и весь мир сжался до пределов этой комнаты, этой постели. И я снова и снова ласкала Марино, позволяла ему ласкать меня в ответ, и отбросила всякую стыдливость и все приличия.

Уже перед рассветом, когда небо в окне стало серым, с лёгкими переливами розового перламутра, мы с Марино лежали рядышком на узкой кровати, укрывшись одеялом поперёк, так что на ноги длины не хватало, и мой дорогой мужчина, поглаживая меня по голове, играя моими волосами, пробормотал то ли с ужасом, то ли с восторгом:

– Какой же я грешник!..

Я рассмеялась, устраиваясь на его плече поудобнее, и, чувствуя себя абсолютно счастливой, ласково сказала по-русски:

– Какой же ты дурак!

– Что? – переспросил он сразу. – Что ты говоришь?

– Люблю тебя, говорю, – ответила я уже на итальянском.

– И я тебя… – он поцеловал меня, а потом начал подниматься с постели.

– И куда это вы собирались, синьор?! – так и подскочила я. – Ещё петухи не пели! Какие у вас дела так рано?

– Как – какие? – он посмотрел мне в лицо, коснулся кончиками пальцев щеки, коснулся моих губ, а потом очень серьёзно добавил: – Мы едем в Локарно. Чтобы нас обвенчали сразу с утра.

Через час мы ехали вдвоём на одной лошади по пустынным улочкам Сан-Годенцо. В это утро город не торопился просыпаться. Мы встретили только одного мастерового, который шёл вразвалочку, зевая на каждом шагу. Похоже, он только-только возвращался домой, а ночевал совсем в другом месте.

Увидев нас, мужчина остановился, вытаращив глаза.

На коне был надет только потник, без седла, и я сидела впереди, свесив ноги на одну сторону, а Марино держал узду и обнимал меня.

– Доброе утро, синьор Бертони, – поздоровался он с мастеровым так чинно, будто встретился с ним в суде. – Я бы на вашем месте поторопился. Синьора Азельма не любит, когда вы слишком пьянствуете.

– Ага… – ошарашено ответил тот, провожая нас взглядом, но не утерпел, догнал и спросил: – А куда вы едете, синьор Марини?

– В Локарно, – так же спокойно ответил Марино. – Собираюсь сегодня обвенчаться с синьорой Аполлинарией.

– Ага… – выдал синьор Бертони не менее потрясённо.

Он помчался по улице быстрее коня, свернул за угол, и вскоре мы