Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 2 - Ната Лакомка

– Здесь мало! Только три флорина! – Ческа возмущённо повысила голос. – А вы обещали тридцать!

– Тридцать – если кондитершу казнят! – раздалось в ответ не менее возмущённо. – Её казнили?! Она жива-здорова, ещё и почести ей, как героине! Тебе что было приказано? Подбросить яд в дом! Какого чёрта ты бросила его под крыльцо?

– Меня змея укусила!.. Там дьявольское место, вы же знаете!..

– Вот когда кондитерша сдохнет, тогда и придёшь за остальными деньгами. Хоть сама её придуши! А пока…

Я несмело посмотрела на Марино. Голос человека в плаще невозможно было не узнать.

Козима.

Нежная синьорина Козима. Невеста. Жертва. Чистая и невинная, жестоко и подло отравленная… Только не похожа Коза на отравленную. Вон как скачет. Сейчас она торговалась, требуя моей смерти. И египетский персик, похоже, её рук дело.

В то время, как я смотрела на Марино, он не отрывал взгляда от своей невесты. Лицо его при свете месяца было бледным и застывшим, как у мраморной статуи. А потом он просто вышел из тени и остановился на расстоянии десяти шагов от женщин. Те спорили так яростно, что не сразу его заметили.

Первой замолчала Козима.

Ческа озадаченно замолчала, медленно оглянулась и… припустила по улице, припадая на больную ногу.

Коза никуда не побежала. Стояла, вцепившись в свой плащ.

– Я сделала это, потому что люблю тебя, кариссимо, – сказала она быстро.

– Так любишь, что пошла на подлог и убийство? – спросил Марино в ответ.

– Я никого не убивала!.. – запротестовала она.

– Ну да, просто заплатила, чтобы за тебя убили другие, – кивнул он и добавил: – Но я тебе даже благодарен.

Козима удивлённо высунула голову из-под плаща. Лицо её тоже казалось белым и застывшим, но не как у мраморной статуи, а как маска комедиантов, у которой чёрные дыры вместо глаз и рта.

– Теперь я со спокойной совестью могу разорвать нашу помолвку, – продолжал Марино.

Просто удивительно, как в этот момент у меня не взорвалось сердце. Я вынуждена была прижаться спиной к стене, чтобы не упасть.

Разорвать помолвку.

Разорвать помолвку с Козой!

Не верю, что услышала это…

– Не верю, что ты это говоришь! – откликнулась Козима эхом. – Милый, дорогой… я ведь ради тебя…

Она бросилась к Марино на шею, но он не позволил себя обнять, удержав её на расстоянии.

– Я знал, что твой отец подговорил горшечников сорвать продажи синьоре Фиоре, – сказал он. – Знал, что потом он строил козни против неё. Но ты… Такого я от тебя не ожидал. В подлости ты превзошла даже отца. Теперь я свободен ото всех обязательств в отношении твоей семьи.

– Марино!.. Ты не посмеешь!.. – взвизгнула она так, что по ту сторону стены залаяла собака. – Ты поклялся!

– Уже посмел, – сказал он. – Небеса знают всё и простят мою клятву.

Он повернулся к невесте спиной и пошёл ко мне.

Ко мне пошёл!..

Я с трудом смогла вздохнуть и тоже шагнула к нему.

Козима заметила меня, белая маска её лица исказилась – будто сломалась посередине, и синьорина помчалась по улице вслед за Ческой, и только плащ всплеснул, исчезая в темноте.

– Марино… – только и смогла сказать я, когда мы с ним встретились.

Встретились, и в следующую секунду уже целовались. Так, будто от этого поцелуя зависели наши жизни. Ну, моя-то точно зависела – только после поцелуя я смогла дышать нормально.

Обхватив Марино за пояс, я прижалась к нему, уткнувшись лбом ему в грудь, и думала, что теперь никогда не отпущу этого мужчину. Вот даже на шаг от себя не отпущу.

Он тоже держал меня – за плечи, и тоже крепко, но дышал рвано и тяжело, и говорил сбивчиво.

– Обвенчаемся завтра же, – он целовал меня в макушку короткими поцелуями, – завтра же. Нет, зачем завтра? Обвенчаемся сегодня же. У нас нет родных, не у кого спрашивать благословения.

– Сегодня? Но сейчас ночь!

– Ничего, Пеппино и Джузеппе будут свидетелями. Они не откажутся. А я не могу больше ждать. Даже ночи не могу.

– Ты сумасшедший, – сказала я и засмеялась. – Правильный и немного сумасшедший.

– Совсем сумасшедший, – ответил он. – Сошел с ума с тех пор, как тебя встретил. Но ты согласна? Обвенчаться? Сейчас же?..

– Марино, – я подняла голову, привстала на цыпочки и взяла его лицо в ладони. – Не глупи. Не надо никого беспокоить. Ближайшая церковь в Локарно. Куда ты собрался ехать в такой час, да ещё тащить с собой старика? Давай побудем сегодня двумя сумасшедшими. Пожениться можно и завтра. А сегодня сойдём с ума окончательно.

– Окончательно?.. – переспросил он, и голос его прозвучал неожиданно тихо и хрипловато.

– Окончательно и бесповоротно, – заверила я его. – Пойдём к тебе. Ты ведь не в адвокатской конторе живёшь? Дом-то у тебя есть? А в доме – кровать?..

Договорить я не успела, потому что Марино набросился на меня с поцелуями. С дикими, бесстыдными, умопомрачительными поцелуями.

Месяц спрятался в тучи.

Будто ему стало стыдно подглядывать за нами.

Мне тоже должно было быть стыдно. За то, что я делала.

Я даже не заметила, в каком доме живёт Марино, даже не посмотрела, какая здесь обстановка, даже не спросила – один он живёт или нет. Не говоря о том, что надо было остановиться или хотя бы притормозить, соглашаясь на любовь без предохранения, и что хорошо было хотя бы ополоснуться перед тем, как лечь в постель – после дня готовки на улице и ночи в тюрьме, и ещё одного дня в судебном зале.

Но всё это сейчас казалось таким неважным.

Важны были только губы самого прекрасного мужчины на свете, когда он целовал меня. Впрочем – нет. Не только губы. Важны были и руки, которые он пустил в дело сразу же, едва мы переступили через порог, и за нами закрылась дверь.

Сначала мы честно пытались куда-то идти, но постоянно натыкались то на косяки, то на мебель, а потом я попросту остановилась и начала раздевать Марино – посреди комнаты, при желтоватом свете месяца.

Потому что самым важным для меня сейчас был этот человек – весь, целиком, без остатка. Человек, которого я, наконец-то, получила в своё полное и безоговорочное владение. Вернее, я получила его, а он