Кольцо отравителя - Келли Армстронг
— Дезориентирующим. — Я задумываюсь. — Это идеальное слово.
— Ведь это не просто другое лицо в зеркале, это движение в теле, которое вам не принадлежит, которое не должно ощущаться вашим собственным. — Он подтягивает ноги, садясь по-турецки, и подается вперед. — Я полагаю, оно совсем не похоже на ваше прежнее?
— Совсем не похоже.
— В чем отличия?
— Хм. Ну, во-первых, я на несколько дюймов выше.
— И…?
Я прихлебываю виски.
— Вес у меня примерно такой же, но во мне больше мышц, чем изгибов. Я спортивного телосложения.
— Катриона — нет.
— Нет, но у неё есть та сила, порожденная трудом и повседневным бытом, к которой я не привыкла.
— Значит, вы выше и суше. А остальное? Каково это — не видеть в зеркале собственного лица?
— Дезориентирующее? — Я улыбаюсь. — Это как носить костюм. Здесь люди когда-нибудь их надевают? Ну, за пределами театра?
— Бывают балы-маскарады, но они не совсем в моде.
— А у вас есть Хэллоуин? Я знаю, что традиция «кошелёк или жизнь» в основном североамериканская, но не уверена насчет самого праздника. Вы празднуете что-нибудь тридцать первого октября?
— Есть Самайн, хотя на него смотрят неодобрительно.
— Ладно, так вот, в Северной Америке Самайн превратился в Хэллоуин. Дети наряжаются в костюмы. Иногда это принцессы или супергерои, но традиционно — всякая жуть. Поверьте, я обожала жуть. Ведьмы. Скелеты. Мрачный Жнец.
— Memento mori.
Я киваю.
— Признание того, что все мы когда-нибудь умрем. Корни праздника — в язычестве и почитании мертвых. Вам это, наверное, кажется очень странным: маленькие дети ходят от двери к двери и получают сладости за то, что нарядились ведьмами и призраками.
— Сладости?
— Стучишь в дверь и говоришь: «Кошелёк или жизнь». Ты угрожаешь им каверзой, если они не дадут тебе угощение, но никаких каверз нет. Только конфеты — сладости.
— Кондитерские изделия?
Я ухмыляюсь.
— Я так и знала, что эта часть вам понравится.
— Я не слишком большой любитель конфет как таковых, предпочитаю выпечку и печенье, но, полагаю, я мог бы сделать исключение ради целой тарелки угощений.
— Тарелки? Берите выше — целого мешка.
— Звучит совершенно восхитительно.
— Так и есть. — Я отпиваю виски. — Вот на что это похоже. Будто я надела маску викторианской горничной. Только я не могу её снять. И это…
— Дезориентирующее.
— Ага.
— А если бы вы могли снять маску? Что под ней?
— Я.
— А именно?
Я жму плечами.
— Волосы темнее. Короче — до плеч. Зеленые глаза. Лицо поуже. Зубы ровнее — Катриона, без обид.
Он наклоняет голову и щурится, будто пытается это представить.
— Белая кожа? — спрашивает он.
Я кривлюсь.
— Простите, забыла упомянуть. Да, я белая. В мое время, в моей части света мы склонны принимать это за вариант по умолчанию, пока не сказано иное, мы предполагаем белого человека, и это паршиво.
— В остальном жизнь для того, кто не является белым в преимущественно белой стране, стала лучше?
— Мне, как белому человеку, трудно на это ответить. Вы врач, что для вас здесь необычно. В Канаде мы бы и глазом не моргнули. Но у вас всё равно находились бы новые пациенты, которые спрашивали бы, откуда вы приехали, и ожидали бы от вас акцента.
— Ничего нового, значит.
— Легкость передвижения стерла границы, они стали более текучими, и это продолжается достаточно долго, чтобы никто не смел предполагать, будто цветной человек родился не в Канаде, но это всё еще…
Раздается громкий стук, заставляющий нас обоих вздрогнуть. Я порываюсь вскочить со стаканом в руке, но в этой одежде и из положения сидя на полу это не так-то просто. Я ставлю стакан, и Грей протягивает руку, помогая мне подняться. Снова стук, теперь ясно — бьют в парадную дверь.
Я тянусь проверить часы. В последнее время я наловчилась это делать, но сонный мозг забывает об изменениях, пока я не вижу чужое запястье, и мой взгляд перемещается на часы на полке.
— Уже третий час, — говорю я. — Кого это принесло в такое время?
— Кого-то в костюме, кто ищет угощения и угрожает каверзой?
— Пожалуй, это лучший из вариантов для такого часа, не так ли?
— Нет, — говорит он, проходя мимо меня в коридор. — В такие часы к нам иногда заглядывают потенциальные клиенты, если кто-то из членов семьи скончался ночью.
— Мне открыть? — спрашиваю я, поправляя платье на ходу. — Как-никак я горничная.
Он отмахивается и распахивает дверь: на пороге стоит подросток в кепке, с острым взглядом и кожей чуть темнее, чем у Грея.
— У меня послание для вашего хозяина, — говорит мальчик с английским акцентом.
— Для доктора Грея? — спокойно уточняет Грей, без тени раздражения.
— Да.
— Это я.
Мальчишка колеблется. Его взгляд ползает вверх-вниз по Грею, который просто ждет, давая парню время проанализировать ситуацию.
— Вы — доктор Дункан Грей? — спрашивает он наконец.
В его голосе нет недоверия. Это вопрос, возможно, немного настороженный, будто он боится подвоха.
— Да, — отвечает Грей. — Чем могу помочь?
— Вам нужно пойти со мной. Вам и вашей помощнице.
— То есть мисс Митчелл.
Мальчик впервые замечает меня, и его реакция столь же осторожна. Я похожа на его представление о помощнице врача не больше, чем Грей на его представление о враче.
— Полагаю, — произносит Грей, — раз вы зовете нас обоих, дело касается расследования, а не похоронных услуг, и в этом качестве мисс Митчелл — моя ученица и ассистентка.
— Как скажете, хозяин.
Я знаю, о чем думает парень — о чем думает большинство людей, когда Грей заявляет, что симпатичная девчонка-подросток — его «ассистентка».
— Она моя помощница, — чеканит Грей. — Подразумевать иное — значит предполагать, что ей не хватает каких-то качеств, которые делают её достойной этой должности. Это всё равно что предполагать, будто мне не хватает каких-то качеств, которые делают меня достойным моей.
Мальчик лишь задумчиво поджимает губы, а затем говорит:
— Справедливо. Ладно тогда. Берите её с собой.
— Благодарю, — сухо роняет Грей. — Но никто из нас никуда не пойдет посреди ночи без подробностей.
— Это еще почему? Джек говорит, вы за себя постоять умеете.
— К кому мы идем? — спрашиваю я.
— Вам дарована аудиенция у королевы, — заявляет он. — И я не про ту, что в Баки-Паласе.
— Королева Маб, — констатирую я.
— Единственная, кто имеет вес в этих краях.
Грей кивает.
— Подожди здесь, пока мы соберемся.
Глава Двадцать Вторая
Мы не переходим Маунд в сторону Старого города. Это меня немного удивляет. Когда я представляю себе женщину, приторговывающую контрацептивами, а возможно, и ядами, я рисую в воображении какую-нибудь захудалую лавчонку в самом темном из темных переулков. Но
