Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

— … говорят, Медведя заломала одним пальцем…

— … сильная баба. У нее воевода в друзьях ходит.

Марина шла, держа спину прямой, как мачта. Она чувствовала эту перемену кожи. Теперь она была не объектом городской среды, а ее субъектом. Игроком.

Плотницкая слобода встретила их визгом точильного камня и запахом свежей стружки.

Зимой строительство замирало, но мастера не сидели без дела: точили топоры, резали ложки, плели корзины. Мужики сидели у своих изб, курили трубки, лениво переругивались. Марина направилась к самой добротной избе-пятистенку. Резные наличники, крыльцо высокое, крыша крыта лемехом, а не соломой. Здесь жил Микула — староста плотницкой артели.

Сам хозяин, кряжистый мужик с бородой лопатой, сидел на ступенях, правя лезвие топора оселком.

Увидев женщин, он не встал. Только прищурился.

— Чего тебе, вдова? — спросил он лениво. — Полку прибить? Или дверь перекосило? Мои орлы по мелочам не размениваются, иди к подмастерьям.

Марина остановилась в трех шагах.

— Не полку, Микула. Перестройку.

— Чаво? — плотник перестал шоркать камнем.

— Мне нужно расширить окна в избе. Срубить простенок. Поставить новые перегородки. И сделать мебель. Много мебели.

Она сделала паузу.

— Сроку — три дня.

Микула поперхнулся дымом. Потом расхохотался — гулко, обидно.

— Три дня? Зимой? Окна рубить? — он обернулся к своим мужикам, которые уже подтянулись послушать. — Слыхали? Барыня белены объелась! Зимой сруб не трогают, он свилеват. Жди весны, вдова. Ищи дураков.

Марина не улыбнулась. Она медленно, демонстративно достала из рукава тяжелый, туго набитый кошель. Подбросила его на ладони.

Звяк.

Звук серебра сработал лучше любого крика. Смех на крыльце оборвался.

— Оплата сдельная, — произнесла Марина сухо. — Серебром. Плюс премия за скорость.

Она спрятала кошель обратно.

— Но если ты, Микула, боишься работы или стар стал… что ж. Пойду к костромским. Вон там, за рекой, их артель встала. Говорят, они парни хваткие, шустрые. И голодные.

Лицо Микулы изменилось. Упоминание конкурентов — да еще и «костромских», вечных соперников, — ударило по больному.

— Костромские? — он поднялся, отложив топор. — Да у них руки из… кхм. Кривые у них руки. Они тебе так нарубят — изба по бревну раскатится.

— Зато они не смеются над заказчиком, — парировала Марина. — Так мы договариваемся, или я иду дальше?

Микула почесал бороду. Взгляд его приклеился к рукаву Марины, где исчез кошель.

— А что делать-то надо? — буркнул он уже по-деловому. — Показывай.

Марина подошла к сугробу у крыльца. Сорвала сухой прутик.

— Смотри сюда.

Она начала чертить на плотном снегу схему.

— Вот стена. Вот печь. А вот здесь, поперек избы, мне нужен стол.

— Стол? — Микула наклонился, глядя на линии.

— Высокий. По грудь.

— По грудь⁈ — плотник вытаращил глаза. — Это ж как за ним сидеть? На насесте, как куры?

— За ним не сидят, Микула. За ним стоят. И работают. Столешница — дуб. Толщина — в три пальца. Гладкая, как лед. Понял?

Микула смотрел на чертеж, потом на Марину.

— Чудно́… — протянул он. — Стоячий стол. Барство какое-то. Но…

Он махнул рукой.

— Сделаем. Дуб есть, сухой, выдержанный. Задаток давай.

— Задаток — когда инструмент принесешь, — отрезала Марина. — Жду через час. Опоздаете — уйду к костромским.

Она развернулась и, кивнув Дуняше, пошла прочь со двора. Спиной ощущала уважительные взгляды. Тендер был выигран.

Пока они шли обратно к мосту, Марина бросила взгляд на реку. Там, у черных прорубей, стояли бабы. Стояли на коленях, в мокрых передниках. Голыми, красными от ледяной воды руками они полоскали тяжелое белье. Пар шел от прорубей, и слышны были только удары вальков. Адский труд. Каторжный. Марина замедлила шаг. «Стиральные машины я не изобрету, — мелькнула мысль. — Но прачечная… Большая общественная прачечная с котлами, горячей водой и наемными прачками. Чтобы эти женщины могли просто сдать белье и забрать чистое, заплатив копейку, а не морозить руки до артрита».

Она запомнила эту мысль.

— Это следующий стартап, — прошептала она себе под нос. — Масштабирование бизнеса.

— Что, матушка? — переспросила Дуняша.

— Ничего. Говорю, плотники будут вовремя. Бежим, Дуня. Нам надо мебель выносить.

Глава 7.2

Перестройка

Изба стонала. Но это был не стон боли, а звук трансформации. Визжала пила, глухо ухали топоры, в воздухе висела густая, золотистая взвесь опилок. Пахло резкой, живой свежестью сосновой смолы и благородным духом дуба. Запах перемен.

Посреди этого строительного хаоса стояла Марина. В руках у неё был кусок угля, перед ней — широкая доска, прислоненная к стене.

— Вот здесь, — она провела жирную черную линию поперек «чертежа». — От стены до печи. Высота — по пояс. Ширина — в два локтя.

Микула, старший артельщик, мужик с бородой, в которой застряла стружка, смотрел на доску как на еретическую икону. Он вытер пот со лба шапкой и крякнул.

— Высоко, матушка, — прогудел он осуждающе. — Это ж ни сесть, ни лечь. Лошадь поить — и то высоко. За таким столом стоя едят, что ли? Как кони?

— За ним не едят, Микула, — терпеливо объяснила Марина. — За ним работают. Это — граница.

Она постучала углем по чертежу.

— Здесь стою я. Там — гости. Это мой алтарь и моя крепость. Делай из дуба. И чтобы столешница была гладкая, как лед. Занозу посажу — оштрафую.

Микула покачал головой.

— Барство… Ну да хозяйка — барыня, деньги плачены. Сделаем твой… прилавок.

— Дальше, — Марина провела линию на стене, где было крошечное волоковое оконце. — Рубим здесь. И здесь.

— Окстись, вдова! — Микула аж топор опустил. — Выстудишь избу! Зима же лютая! Дыр таких понаделаешь — дров не напасешься.

— Не выстужу. Рамы делай двойные. Между ними — войлок проложишь. А слюду бери самую дорогую, «слудскую», прозрачную. Мне свет нужен, Микула.

Марина повернулась к пыльному лучу, пробивающемуся сквозь щель.

— Товар надо лицом показывать. В темноте только крысы живут, а у нас здесь — храм света.

Плотник только сплюнул в опилки.

— Чудная ты баба. Но платишь серебром, значит, будет тебе свет. Эй, робята! Вали простенок!

Работа закипела. Изба превращалась в цех. Старые лавки, вросшие в стены, были безжалостно выкорчеваны. На их месте появлялась зона комфорта. В бывшем «бабьем куту», за печью, Марина велела поставить легкую резную перегородку. Не сплошную стену, а ажурную решетку, пропускающую воздух, но скрывающую от любопытных глаз. Там, в глубине, встал небольшой столик и два кресла. Это был VIP-зал. Кабинет психоаналитика. Место для исповедей.

Афоня, загнанный шумом на самый верх, сначала ворчал и кидался сухой штукатуркой. Но Марина предусмотрела и это.

— Микула, и вот тут, в углу за печью… малую лесенку приладь.