Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

— Не вылезут, — Марина поправила шаль. — А вылезут — мы им хвосты прищемим.

— Чем? Пряником? — усмехнулся Глеб, но глаза его оставались серьезными.

— И пряником тоже. Иди спокойно, Глеб. Тыл прикрыт.

Он кивнул. Один раз. Потом тронул поводья.

— Пошел! — гаркнул он своим людям.

Отряд, взметая снежную пыль, рванул со двора. Грохот копыт удалился, затих, растворился в утренней серой дымке. Ворота остались открытыми.

Марина стояла на крыльце, глядя на пустую дорогу.

Холод пробирался под шаль. Она чувствовала странную пустоту внутри — как будто из механизма вынули главную пружину. Но вместе с пустотой приходило и другое чувство. Холодное, тяжелое, как кошель с серебром. Ответственность.

Она медленно повернулась к Дуняше, которая замерла с корзиной в руках, глядя вслед уехавшим защитникам.

— Ну что, Дуняша, — сказала Марина, и голос её звучал жестче, чем обычно. — Начальство уехало в командировку. Закрывай ворота.

Глава 7.1

Бюрократия

День после отъезда Глеба был тихим. Марина сидела за столом, пересчитывая серебро. Тяжелые, неровные монеты приятно холодили пальцы. Это был кэш-флоу. Кровь бизнеса. Она складывала их в столбики. Десять. Двадцать.

Тук-тук-тук.

Стук в дверь был не просящим, но и не разбойным. Он был сухим, казенным, настойчивым. Так стучат люди, у которых есть право входить без приглашения. Дуняша метнулась открывать. В избу вошел подьячий Гаврила. Человек-функция. В засаленном, лоснящемся на локтях кафтане, с жидкой козлиной бородкой и бегающими, маслянистыми глазками. Под мышкой он сжимал скрученный в трубку пергамент. За его спиной топтались два стражника с алебардами — для веса.

Гаврила окинул избу цепким взглядом оценщика. Задержался на чистом полу, на медной утвари, на столбиках серебра (Марина даже не подумала их прикрыть).

— Бог в помощь, вдова, — проскрипел он голосом, похожим на звук плохо смазанной телеги. — Торговля, гляжу, бойкая. Серебро рекой течет.

— На жизнь хватает, Гаврила Петрович, — спокойно ответила Марина, не вставая. Она продолжала перебирать монеты. — С чем пожаловали?

Гаврила прошел к столу, положил свиток. Его пальцы были черными от въевшихся чернил. Грязные ногти царапнули чистое дерево столешницы.

— А пожаловал я с вестью, — он ухмыльнулся, и ухмылка эта была пакостной. — Воевода-то наш, Глеб Всеволодович, отбыл. Далече отбыл. Теперь мы в городе власть. Дьячья изба.

Он наклонился ближе, обдав Марину запахом прокисших щей.

— А у тебя, голубушка, непорядок в делах. Торговлю ведешь, а в реестре не значишься. Налог в казну не плачен. Да и людишки болтают… — он понизил голос, — колдовством промышляешь. Зельем черным поишь. Уж не ведьма ли?

Стражники у двери переступили с ноги на ногу, звякнув кольчугами. Это был классический наезд. «Крыша» уехала — плати или закроем. Марина медленно подняла на него глаза. В них не было страха. В них был холодный блеск топ-менеджера, который видит перед собой некомпетентного аудитора.

— Налог, говорите? — переспросила она. — А вы знаете, Гаврила, что мое предприятие выполняет Гособоронзаказ?

Гаврила моргнул. Слово было незнакомым, но звучало страшно.

— Чего выполняет?..

— Заказ для дружины воеводы. Стратегический запас. — Марина положила ладонь на столбики серебра. — Вот эти средства — это не прибыль. Это подотчетные казенные деньги, выделенные на снабжение армии. У меня и расписка есть. Лично Глебом Всеволодовичем подписанная. Хотите оспорить решение воеводы?

Гаврила поперхнулся. Спорить с воеводой, даже уехавшим, было чревато. Но жадность была сильнее.

— Так то воевода… А торговое место? А сырье? Откуда дровишки, вдова? Поди, контрабанда?

— А сырье у меня, — Марина сделала паузу, наслаждаясь моментом, — церковное.

Она достала из ящика стола берестяную грамоту, скрепленную сургучной печатью с изображением креста.

— Вот договор с игуменом Варлаамом. Монастырь Святого Саввы поставляет мне мед и травы. Мы с обителью — партнеры.

Она подалась вперед, глядя прямо в бегающие глаза дьяка.

— Вы, Гаврила, хотите с монастырского товара налог спросить? С церковной десятины долю требуете? Рискнете святым отцам предъявить? Варлаам человек крутой, он и анафеме предать может.

Гаврила побледнел. Его маленькая бюрократическая вселенная пошатнулась. С одной стороны — воевода с мечом. С другой — игумен с крестом. А посередине — эта баба в вишневом, которая жонглирует ими, как яблоками.

— Так я ж… Я ж по закону… — забормотал он, отступая. — Порядок должен быть… Реестр…

Марина поняла: клиент созрел. Пора закрывать сделку.

Она взяла со стола одну монету. Крупную. Серебряную.

Звонко щелкнула ею по дереву. Монета, вращаясь, проехала через весь стол и остановилась прямо у чернильных пальцев Гаврилы.

— Порядок — это святое, Гаврила Петрович, — голос Марины стал мягким, вкрадчивым. — Мы ведь люди цивилизованные. Зачем нам ссориться?

Она кивнула на монету.

— Вот. Внесите в кассу. Как благотворительный взнос на нужды канцелярии. Купите себе чернил хороших, бумаги белой. А то пишете на ошметках, глаза портите.

Гаврила накрыл монету ладонью. Быстро, рефлекторно, как жаба ловит муху. Монета исчезла в широком рукаве.

— Благодетельница… — выдохнул он, и лицо его разгладилось. — Радеешь о казне…

— И еще одно, — Марина постучала пальцем по столу. — В реестре меня запишите. Негоже без учета работать.

— Запишем! В лучшем виде запишем! — закивал Гаврила. — Как купчиху второй гильдии…

— Нет, — оборвала Марина. — Какая я купчиха? Я людей кормлю, силы восстанавливаю. Пиши: «Лекарь». Или «Травница».

— Лекарь? — удивился дьяк.

— Лекарь. У лекарей налог втрое меньше, и пошлин торговых нет. Правильно я помню Судебник?

Гаврила пожевал губами. Уловка была наглой. Но серебро в рукаве грело запястье.

— Правильно, матушка. Есть такая статья. Помощь страждущим и убогим. Льготная категория.

Он поклонился. Низко, подобострастно.

— Запишем лекарем. Мир вашему дому, Марина… э-э… свет-Ивановна.

Он попятился к двери, махнул стражникам. Те, громыхая железом, вывалились в сени.

Дверь закрылась.

Марина откинулась на спинку стула и глубоко выдохнула.

Она только что купила городского налоговика за одну монету и перевела свой бизнес в офшорную зону прямо в центре города.

Марина вышла на крыльцо, поправляя воротник своего вишневого платья.

За её спиной семенила Дуняша, прижимая к груди берестяной туесок с «ссобойкой» и свитком для записей. Пусть писать она не умела, но вид имела деловой. Путь лежал на Слободу — ремесленный район за рекой.

Раньше, когда Марина шла по этим улицам в старом зипуне, она была невидимкой. Серая тень, одна из сотен вдов. Сегодня все было иначе.

— Здравия, матушка Марина Игнатьевна! — поклонился ей купец, торгующий рыбой.

— Бог в помощь, хозяйка! — гаркнул водовоз, уступая дорогу.

Марина ловила на себе взгляды. В них не было прежней жалости. В них была смесь любопытства и уважительного страха.

Шепотки летели вслед, как сухие листья:

— … та самая, что Потапа извела…

— … слыхали?