Попаданка для чудовищ. Без права голоса - Тина Солнечная

Он отнял руку, и сразу стало как-то пусто, будто исчезла защита, которой я не замечала. — Главное — не бойся ветра, — добавил он, отходя от меня. — Он не враг. Он просто ветер. Ему без разницы на твои чувства и на тебя в целом. Все, что имеет значение, ты сама.

Мы возвращались другой тропой — не по хребту, а ниже, где скалы раздвигались, образуя узкие проходы, и в них ветер звучал как в флейте: то тонко, пронзительно, то глухо и тревожно. Шарх шёл молча какое-то время, затем сам заговорил, будто давно ждал момента, чтобы поделиться своей судьбой с кем-то таким же молчаливым, как я.

— Я был дозорным, — сказал он, не глядя на меня. — Тогда меня звали иначе. Ходил по границе, чистил трапы, выжигал гнёзда тварей, что прорывались из Тьмы другого мира. Знал каждую расщелину, любую тень отличал от живого. Мне нравилась эта работа. Там всё просто: есть «мы», и есть «она».

Он провёл ладонью по шраму на предплечье, как будто проверял, не ожил ли он. — Всё изменилось, когда во мне проснулся ветер. Не просто поток — сила, что слышит движение мира. Я вдохнул — и ощутил, как каждая песчинка подчиняется. Как можно согнуть пространство дыханием. Сначала я думал, это благословение. Новый инструмент. Дар.

Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Но люди не любят тех, кто способен двигать само небо. Они боятся. Даже если ты клянёшься, что не причинишь вреда — им достаточно того, что можешь.

Он опустил взгляд. — Меня отстранили от дозора в тот же день. Пришли из Совета. Сказали: «Дар ветра — нестабилен. Слишком близок к первородной стихии. Такие, как ты, не контролируют себя». Я не спорил. Тогда мне было двадцать. Меня ещё не называли чудовищем — просто забрали звание, дом, друзей. Потом выяснилось, что каждый, у кого просыпался этот дар, исчезал. Их отвозили сюда. В Хабон.

Мы остановились у треснувшего валуна, и ветер пел низко, будто шептал его имя. — Сначала я думал, что смогу доказать обратное. Что сила — это не проклятие. Что я научусь ею управлять и покину замок. Но в Хабоне ветер стал другим. Он здесь живой. Он шепчет… голоса. Старые, забытые. Иногда я слышу крики. Иногда — смех. А потом пришло время моего первого ритуала и я понял, почему нас зовут чудовищами.

Он говорил спокойно, но каждое слово будто было вырезано из камня. Я подняла руки, неуверенно, но решительно: Ты не чудовище. Ладонь к сердцу, потом — к нему. Я пыталась объяснить ему, что никого из них не считаю чудовищами. Что это просто ерунда какая-то.

Он взглянул на меня — долго. В его глазах блеснуло что-то, похожее на боль, затянутую в усмешку. — Тогда ты первая, кто так думает, — сказал он тихо. — Остальным удобнее другое. Когда ты чудовище, от тебя не ждут добра. Не надеются. Не просят. Ты просто стена, которую поставили между миром и Тьмой. Если упадёшь — никто не удивится.

Я отрицательно мотнула головой. Потом поймала его руку — осторожно, кончиками пальцев. Он не отдёрнул. Я сжала ее, стараясь выразить поддержку этому странному рыжему мужчине. Его пальцы ответили тем же.

— Мы не выбираем, чем или кем нам становимся, — продолжил он уже глухо. — Но выбираем, что делаем дальше. Я остался здесь не потому, что люблю каменные стены. Просто ветер, что рвёт, должен стоять там, где прорывается Тьма. Именно тут я нужнее всего.

Мы двинулись дальше. Тропа пошла вниз, к арке, где начиналась галерея. Напоследок Шарх оглянулся на плато, где трава колыхалась, как море.

— Если однажды услышишь, как ветер зовёт тебя по имени, — сказал он почти шёпотом, — не убегай. Значит, что ты ему понравилась и он готов поведать тебе свою тайну.

Я подняла бровь, изображая недоверие. Он рассмеялся.

Ветер поднялся — резкий, сильный. Волосы выбились из-под заколки, и прядь щекотнула щеку. Шарх усмехнулся, подошёл ближе и убрал её ладонью, кончиками пальцев, осторожно, будто боялся спугнуть меня.

— Ты ему нравишься, Катрина, — сказал он тихо. — Ветер любит тех, кто не боится смотреть ему в глаза.

Я подняла взгляд и встретилась с его огненным взглядом. Внутри стало теплее.

Он улыбнулся и убрал свою руку. — Если захочешь, в следующий раз, я открою тебе другие секреты Хабона.

Я моргнула, не понимая, серьёзно ли он. Он чуть склонил голову, разглядывая меня.

— Не сейчас, конечно.

Я кивнула, и он усмехнулся, пряча что-то в голосе. — И Катрина… Не влюбляйся в чудовищ.

Я фыркнула, но внутри всё сжалось. Обратно мы шли молча. Дорога петляла вниз, и с каждым шагом тишина становилась гуще и тяжелее. На пороге галереи ветер стих, словно всего этого приключения вообще не было.

Когда мы дошли до главных дверей, створка с глухим скрипом приоткрылась сама. На пороге стоял Коул — руки в карманах, взгляд хмурый, как грозовое небо.

— Зачем ты вывел ее из замка? Ты же знаешь, что жертва не может покидать Хабон, — бросил он, окинув Шарха долгим взглядом.

Шарх приподнял уголок губ. — Просто учил её слушать ветер. Ничего такого. И она уже возвращается, замок даже не заметит.

— Я против такого, — отрезал Коул.

Шарх усмехнулся, проходя мимо, и, не оборачиваясь, добавил: — Не беспокойся. Если бы я хотел украсть твою девочку, я бы уже это сделал.

Коул фыркнул, но ничего не ответил. Я, проходя следом, обернулась — Шарх стоял на лестнице, ветер путал его волосы, а на губах всё ещё играла полуулыбка.

Он поднял руку — лёгкий жест, почти незаметный. “До скорого, малышка”, — прошептал мне ветер.

Я не знала, поняла ли правильно, но сердце ответило — короткий, тёплый толчок где-то под рёбрами.

Глава 27

Я кивнула Шарху, молча благодарная за прогулку, и шагнула к Коулу. Воздух между ними был плотным, как гроза перед дождём. Оба молчали, но от одного взгляда Коула по спине пробежал холодок — спокойствие показное, в глубине глаз пульсировала ревнивая сталь.

Он не сказал ни слова, просто развернулся и коротким кивком показал мне идти за ним. Я послушно шагнула следом, ощущая, как ветер от закрывающейся двери срезал последние остатки свободы, принесённые с плато.

Коул шёл быстро, не глядя на меня, плечи напряжены, шаги гулко отдавались по каменным плитам. Я старалась не отставать, чувствуя, как где-то внутри нарастает тревожное ощущение: он злится и