Второе высшее магическое - Елизавета Васильевна Шумская
— Слышала, мол, не обманешь — не продашь, — покачала я головой. — Но не в делах же чародейских. Этак одна вещица без чар продастся, вторая, а потом молва пойдёт, что волшебства в этой лавке нет, лишь сплошной обман за дорого.
На Вакея Жаровича смотреть было больно. Теперь он стал уже откровенно красным. А потом я поведала, как приказчик перед Любавой стелился, причём, на глазах у меня. Заказчик мой и вовсе кулаки начал сжимать, разве что не рыча от гнева. Хоть бы не прибил в ярости этого хама…
— Ужо я ему… — Быстров сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Вот так… с лёгкостью замарать честь мою… Я её годами… А он…
Купец шлёпнул передо мной две серебрушки и велел половому собрать мне утку с собой. Я даже и сказать ничего не успела, как мне всучили в руки котомку со всякой снедью.
— Бери-бери, знаю я… небось, впроголодь там живете, — мужчина расплатился и за свой обед, и за утку мою. — А я тебе благодарен. Приходи через пару-тройку денёчков, будем остальные лавки проверять. Чует моё сердце, без открытий неприятных не обойдётся.
— Хорошо, приду, — обрадовалась я. — А вы…
— А я пойду морду бить, — Вакей решительно поднялся. — Гнать поганой метлой, взашей, с позором, с волчьим билетом, да я…
Где-то на этом моменте купец и скрылся за дверью. Я же допила квас, проверила, что мои честно заработанные серебрушки удобно легли в зачарованный кошель, выдохнула, да и тоже пошла. Планов море-океан!
На рынке я прикупила ещё цинской бумаги, чернил особых и даже одну тончайшую кисточку из беличьего хвоста. Моя прежняя уж совсем поистрепалась. Вдохновившись своей новой подругой, торговалась как… как Малинка! И всё получилось. Скинули прилично, обругали, а потом сказали приходить ещё, мол, редко когда встретишь человека с пониманием. Так что я шла довольная-предовольная, прижимая к себе котомку со своими сокровищами и улыбаясь во все стороны.
Вот только улыбка моя быстро поблёкла, стоило наткнуться взглядом… на отца. Он стоял у выхода с рынка и явно ждал. Неужто кто-то рассказал ему, где я сейчас прогуливаюсь? Могли и сказать, батюшку моего так-то полгорода знает.
И что мне делать было? Пошла навстречу, стараясь приготовиться к разговору, несомненно, тяжкому.
Глава 8.2
Может, стоило мне всё же рассказать о том, что жила я уже в будущем и без чародейской грамоты? Нет, точно решат, что рехнулась я от чар. Сердце сжалось, аж в груди закололо. Папенька мой любимый, соскучилась я по тебе. По твоим смешным побаечкам о прошедшем дне за ужином, по грубоватой заботе, по тому чувству надёжности, что всегда рядом с тобой ощущала… Папенька, но именно это и вырвет у тебя будущее. Сейчас ты крепко на ногах стоишь, а будет время, когда земля под тобой покачнётся, и больно мне будет уже от вида твоей растерянности, духа твоего сломленного. Не хочу я, чтобы ты снова ощутил это на себе. Не заслужил ты такого. Да и я не заслужила, папочка, умирать в Ухтише-озере.
— Здравствуй, батюшка, — как же тяжко смотреть на него разгневанного. Как горько видеть обиду и разочарование во взгляде его.
— Я-то здравствую, доченька, — угрожающе проговорил он, уперев в меня взор обвиняющий. — А вот ты явно забыла, что матушка у тебя слаба здоровьем, раз позволяешь себе такие фортеля выкидывать!
— Отец, — я покачала головой, — ну зачем ты так?
— Как? Как⁈ — он увидел, что вокруг собирается народ, схватил меня за локоток и оттащил за пределы рынка. — Ты хоть понимаешь, что теперича тебя никто приличный замуж не возьмёт⁈ Где это видано, чтобы девица незамужняя из родительского дома да в ночь утекла⁈ Да куда⁈ На ведьму учиться!
— На чародейку, пап! — начала злиться я. — И я сказала, что таков мой выбор. Если уж дали мне боги эту силу, глупо выкидывать её. Аукнется потом этакая неблагодарность.
— Знаешь, что аукнется точно? — ещё сильнее рассердился отец. — Твоя выходка матери ой как аукнется! Ты хоть раз подумала, каково ей сейчас? Она какую неделю уже с постели не встаёт, зовёт тебя, плачет днями и ночами!
Меня аж тряхануло от страха. Мамочка моя! Слёзы на глазах тут же навернулись. Хотелось всё бросить и бежать, бежать к ней. Упасть на колени и молить о прощении. Лишь бы выздоровела!
— Что с мамой? Доктора вызывали?
— Шарлатаны эти твои дохтура! — отмахнулся отец. — Бабка Будана приходила…
Он что-то там ещё говорил про зелья, порошки да травы, а меня будто яростью кто в один мир наполнил. Ибо помнила ту страшную зиму, когда матушке действительно было плохо от жуткой горячки, силы все из неё выпившей. Отец тогда бегом бежал за иноземным доктором, золотых ему отдал немеряно, лишь бы матушку излечили. А тут значится, она неделями плачет, а он бабку Будану позвал, которая полгорода лечила одним единственным отваром из трав — слабительным! — и считала его спасением от всех болезней. Вот и выходит, что брешет батенька, как сивый мерин. Может, маменька изображает из себя болезную, а он всё видит, но идёт у неё на поводу, ибо ежели у мамы случилось такое настроение, значит, ей того хочется. А, может, и просто страхом моим её потерять играется, давит, чтобы я вернулась и сидела сиднем при них, пока в старую деву не превращусь!
— Знаешь, пап, это нечестно, — с трудом произнесла я, вклиниваясь в долгожданную паузу. — Ты ведь всё это говоришь, потому что знаешь, как я вас с маменькой люблю. И с помощью этой любви ты жизнь мне сломать хочешь?
Отец аж осёкся. Посмотрел на меня, будто в первый раз увидел. А у меня из глаз слезы так и потекли. Только странные какие-то: обычно они только мешают говорить, а тут слова из меня так и посыпались.
— Я всегда вас слушалась, радовать старалась. Не просто сбежала, а объяснила, уговорить вас пыталась. Разве ты знаешь будущее? Или маменька? Так почему ты считаешь, что твоё решение правильней моего будет?
— А ты не сравнивай! — рявкнул он. — У меня опыт ого-го какой! Ты, пигалица мелкая, жизни не знаешь, злых людей не видела!
Ох папенька… видела, видела…
— Все это колдовство, — продолжил яриться отец, — не было его раньше и не
