Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

и этот спектакль. И я что, всерьёз собираюсь бояться каких‑то сосунков, у которых молоко на губах совсем недавно обсохло, только потому что им выдали белые волосы и корону по наследству? Подбородок сам собой выпрямляется. Спина выстраивается. Сомнение испаряется так же быстро, как появилось. Я делаю шаг вперёд — резкий, намеренный, нарушающий весь этот идеально выстроенный церемониал — и протягиваю бокал третьему. — Выпей‑ка, — говорю спокойно, даже вежливо. Тем самым тоном, каким обычно просят передать соль за ужином. И да, я в этот момент совершаю все ошибки мира. Смотрю прямо. Говорю вслух. Тыкаю пальцем. Приказываю. Полный комплект «как не надо вести себя на королевском отборе для чайников». Просто есть нюанс: я вообще живу по принципу нарушения правил. Если правило нельзя согнуть, значит, оно плохо продумано. Если его нельзя сломать — тем более. И есть ещё одна вещь, куда важнее всех их церемониалов и корон. Честь. Даже в таком вывернутом мире должно оставаться что‑то, через что нельзя переступать. Так поступать с женщинами, как поступил этот третий, — нельзя. Ни по традиции, ни по закону, ни под прикрытием красивых слов и власти. Потому что это мой мир. И, как ни странно, мои правила. Он переводит взгляд с меня на бокал. В его глазах на долю секунды мелькает что‑то очень человеческое — растерянность, злость, страх? — и тут же исчезает. — Стража! — рявкает он, будто это слово способно мгновенно вернуть ему контроль. В зал входят огромные мужчины. Широкие плечи, тяжёлые шаги, лица без выражения — стандартный набор для запугивания. Видимо, в этом мире считают, что размер мышц напрямую коррелирует с правом применять силу. — Наказать, — добавляет принц со злой, довольной улыбкой. Такой, какой улыбаются люди, уверенные, что находятся по правильную сторону власти. Я улыбаюсь в ответ. Очень аккуратно. Так улыбаются не жертвы — так улыбаются те, кто уже всё для себя решил. — Испугался? — спрашиваю тихо, почти ласково. Он отшатывается, словно я действительно ударила его. Это, пожалуй, самый приятный момент за весь вечер. — Быстрее! Чего вы ждёте! Меня хватают под руки — жёстко, без церемоний, без попытки сохранить видимость приличий. Ткань платья сминается, браслет больно врезается в кожу. Я не сопротивляюсь. В этом нет смысла. Меня уводят. Из зала. В темницу.

Темница

Сижу за решёткой в темнице сырой.

Пушкин бы, наверное, оценил моё пение. Особенно если бы услышал его из-под земли, сквозь вонь ржавчины, плесени и отчаяния. Возможно, даже прослезился бы и добавил пару гениальных строк про свободу и узников совести. Но я не Пушкин. И вдохновения от темниц не ловлю. Вообще. Ни капли. Сижу в тюремной камере. Не в той красивой, кинематографичной, где соломка аккуратно постелена, а луч света пробивается через узкое окошко, символизируя надежду и внутренний рост героя. Нет. Здесь никакого символизма. Здесь мокро. Сыро. По каменным стенам медленно, с издевательской неторопливостью, течёт влага, будто сама темница потеет от счастья, что я тут. Окна нет. Есть решётка — толстая, железная, пропитанная запахом ржавчины так, что кажется, если вдохнуть глубже, можно получить отравление железом и умереть от столбняка чисто из принципа. Решётка холодная, липкая на ощупь, и каждый раз, когда пальцы случайно касаются металла, по коже бежит неприятная дрожь. В углу сдохла крыса. Не просто сдохла — она разложилась до состояния философского вопроса: что хуже — быть ею или мной? И я смотрю на неё. Часов семь уже. Не меньше. Сначала отворачивалась. Потом привыкла. Потом начала мысленно с ней разговаривать. Сейчас мы, можно сказать, коллеги по несчастью. Я даже дала ей имя. Не потому, что привязалась, а потому что мозгу нужно хоть какое-то развлечение, чтобы не начать есть самого себя. Сидеть негде. Стоять невозможно. Ноги раздулись от боли, будто я прошла марафон босиком по битому стеклу, а потом решила повторить для надёжности. Икры горят, колени ноют, спина ломит так, будто меня аккуратно, но настойчиво складывают пополам. На ледяной пол я не сяду. Нет. Я ещё не настолько уважаю этот мир. Поэтому сижу на корточках, обняв колени, дрожа всем телом, время от времени меняя позу в тщетной надежде, что станет легче. Не становится. Хочется выть. Плакать. Страдать красиво и трагично, желательно под оркестр и при свидетелях. Но вместо этого я просто трясусь, зубы сводит от напряжения, а тело ноет так, будто каждая кость решила напомнить о своём существовании отдельно и одновременно. Особенно позвоночник. Он, кажется, настроен против меня лично. Ну кто тянул меня за язык? Кто этот глупец в моём мозгу, который решил, что благородство — отличная идея? Что честность — это всегда плюс? Могла же промолчать. Могла сделать вид, что ничего не понимаю. Могла сейчас спать в тёплой, уютной кроватке. С подушкой. С одеялом. Но нет. Дёрнуло меня показать характер. Вот она, цена. Полный пакет услуг: холод, вонь, боль, крыса-собеседник и ощущение, что жизнь где-то там, а я здесь — в бонусной локации «Выживание». Пить хочется так, что язык кажется чужим предметом во рту. Сухим. Шершавым. Каждое глотательное движение — пытка. В горле будто песок. Мысли путаются, едут, сталкиваются друг с другом, как тележки в супермаркете в субботу вечером. Голова тяжёлая. Тело ватное. Сознание то и дело норовит уплыть, и я ловлю себя на том, что считаю капли на стене, лишь бы не потерять счёт времени и не отключиться окончательно. Интересно, что со мной теперь сделают? Казнят? Или я проведу здесь остаток комы? Класс. Нет, ну правда — шикарно! Подсознание, лучше бы ты придумало мне вечный годовой отчёт, бесконечный день сурка, налоговую проверку длиною в жизнь — что угодно, но не вот это всё. Я бы даже согласилась на бесконечные совещания без кофе. Я уже почти схожу с ума, когда слышу звук. Стук. Звон металла. Шаги. Кто-то идёт. Сердце дёргается, как пойманная птица. Поднимаюсь с корточек, опираясь о стену, потому что ноги предательски дрожат и не желают сотрудничать. Вижу, как по коридору приближается тёплый, живой свет огня. Он режет темноту, как нож, и кажется почти нереальным после часов мрака. И затем… — Лианна? Удивление прошибает меня насквозь, словно холодной водой. Я подбегаю к решётке, хватаюсь за холодные прутья, не веря глазам. — Лианна, это ты? — Госпожа, — она склоняет голову, голос дрожит, глаза бегают. — Мне приказано забрать вас отсюда.