Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе - Анна Флин

упругие попы где‑то за стенами. Что они вообще ожидают увидеть? Красоту. Ну а что ещё этим мужчинам, по сути, нужно? Я зло выдыхаю, едва заметно, чтобы не испортить образ. Появляется еда. Музыка продолжает течь. Свет становится мягче, интимнее. Обстановка почти приятная — ровно такая, какая бывает перед грозой, когда воздух слишком неподвижен. Нам разносят бокалы. Все берут. И тут я замираю. На серебряном кувшине замечаю странный зеленоватый налёт. Сначала краем глаза, потом присматриваюсь внимательнее. В голове всплывают школьные уроки химии — те самые, над которыми мы смеялись, потому что «где это вообще пригодится». Некоторые травяные алкалоиды, растворённые в алкоголе, вступают в реакцию с серебром, оставляя характерный след. Яд? Или хуже. Расслабление, потеря контроля, искажение восприятия, усиление эмоций и отключение тормозов. Я медленно поднимаю бокал. Вино как вино. Запах обычный. В этот момент двери зала закрываются. Мы одни. И вот тут внутри поднимается чуйка — та самая, мерзкая, бесящая, которая шепчет: что‑то здесь не так. Я делаю вид, что пью. Девушки вокруг смеются, едят, разговаривают. Кто‑то касается чужой руки слишком долго, кто‑то смеётся громче, чем нужно. Проходит несколько минут. И начинается. Глаза мутнеют. Движения становятся резкими, рваными. Кто‑то хватается за стол, будто пол под ногами начинает плыть. Одна девушка резко бледнеет — и её выворачивает прямо на пол всем, что она выпила и съела. Кислый запах мгновенно убивает весь лоск происходящего. Я отворачиваюсь и медленно осматриваю зал. Ну и где вы, засранцы? За портьерами? Слишком банально. За окнами? Слишком рискованно. И тут я понимаю. Не стены. Пол. Между узорами мозаики — тонкие зеркальные вставки, чуть темнее, чуть глубже. Если не знать, не заметишь. Под ними скрыты смотровые ниши. Вот вы где... мрази... Выдавать себя нельзя. Одна за другой девушки начинают сходить с ума, словно кто‑то выкручивает у каждой свой собственный регулятор реальности. Каждая ломается по‑своему, некрасиво и очень откровенно. Одна вдруг начинает смеяться — не весело, а надрывно, захлёбываясь, будто внутри неё что‑то рвётся. Другая плачет, прижимая ладони к лицу так, словно хочет стереть себя, исчезнуть, провалиться сквозь пол вместе с этим проклятым залом. Третья застывает, уставившись в пустоту, и я вижу, как у неё дрожит подбородок — тело ещё борется, а разум уже ушёл. Кто‑то пытается встать и тут же падает, сбивая стул, кто‑то тянет к себе соседку, путая чужое платье со спасательным кругом. Запах вина, еды и рвоты смешивается в тяжёлый, удушающий коктейль, от которого сводит горло. Музыка всё ещё играет, и от этого становится особенно мерзко — как будто кто‑то решил устроить бал прямо посреди бойни. Смотреть на это отвратительно. Не потому что страшно — потому что унизительно. Потому что красиво одетых, женщин превращают в куклы с оборванными нитями. Агония растягивается, становится медленной и липкой, как смола. Она цепляется за пол, за столы, за подолы платьев, за дыхание. Это не быстрый яд и не милосердный обморок — это аккуратно выверенное падение, в котором есть время всё осознать, но уже нет сил что‑то изменить. И в момент пика они выходят. Четыре Сына Белой Крови. Девушки, заметив их, пытаются подняться. Получается плохо: ноги не слушаются, платья цепляются за стулья, равновесие предательски уходит из‑под каблуков. Кто‑то опирается на стол, кто‑то хватается за воздух, словно он способен удержать. Головы опускаются почти синхронно — отработанное движение, вбитое привычкой и страхом. Смотреть нельзя. А я смотрю. Смотрю открыто, прямо, даже не моргая. Чувствую, как напрягается шея, как выпрямляется спина, как внутри собирается злость — густая, горячая, тяжёлая. И голову не опускаю принципиально, будто это последний бастион, который у меня пока не отобрали. Я в ярости. Не истеричной, не визгливой — холодной, собранной. Они идут медленно, не спеша, смакуя эффект. Четыре самца. С волосами белыми, как свежевыкрашенная стена — ровный, выверенный цвет власти, который невозможно перепутать ни с чем другим. Их шаги почти не слышны, но пространство реагирует на них иначе: воздух будто густеет, свечи колеблются, музыка на мгновение теряет ритм. Красивы? Да, безусловно. Но кому вообще нужна их красота, если в первую же встречу они превращают живых людей в подопытных? Если за этим лоском стоит привычка смотреть на других сверху вниз, как на расходный материал. Первый идёт впереди — старший. Лицо словно высечено из камня, ни одной лишней эмоции. Взгляд скользит поверх голов, не задерживаясь ни на ком, будто мы не люди, а предметы интерьера, временно загромоздившие зал. Он несёт своё превосходство так же естественно, как другие носят кожу. Второй держится иначе. Плечи напряжены, шаг чуть короче, словно он всё время себя одёргивает. В глазах мелькает тень вины — лёгкая, почти незаметная, но настоящая. Не раскаяние, нет. Скорее усталость от того, что он знает, как это выглядит, и всё равно идёт дальше. Третий улыбается. Широко, открыто, во все свои тридцать два идеально белых зуба. Улыбка человека, который наслаждается происходящим и уверен, что ему за это ничего не будет. Он буквально купается в собственной правоте. Его идея. Я это чувствую кожей. Четвёртый… Четвёртый чуть менее красивый, но дело не во внешности. Взгляд у него потухший и пустой, словно внутри уже всё выгорело. Он смотрит не на нас и даже не сквозь нас — куда‑то мимо, в точку, где, вероятно, давно поставил крест на любых исходах. Словно он уже смирился. Проигравших здесь не убивают. Как мило, правда? Какая гуманность. Почти хочется аплодировать стоя — если бы не тошнило от происходящего. Их запирают. Навсегда. Так, чтобы было время подумать обо всём, что пошло не так, и ни одного шанса что‑то исправить. Золотая клетка. Без жизни. До конца дней, которые тянутся бесконечно долго. Очень эффективный способ сломать человека, не пачкая руки кровью. Прямо учебник по элитному садизму. Когда они равняются со мной, внутри что‑то щёлкает — но не сразу решимость, а, наоборот, сомнение. Очень короткое, почти постыдное. На долю секунды возникает дурацкое, чужое желание сделать всё правильно: опустить голову, отвести взгляд, слиться с остальными, переждать. Я даже заставляю себя чуть наклонить подбородок — буквально на вдох — и в этот момент ловлю себя на мысли, что мне банально не хочется. Не хочется быть храброй. Не хочется быть заметной. Не хочется лезть под удар. И тут же в голове вспыхивает другое: какого чёрта вообще происходит? Это мой мозг. Моя кома. Моё подсознание выдало этот мир, этих принцев, этот зал