Попаданка для чудовищ. Без права голоса - Тина Солнечная

Я раздвинула ноги шире, раскрылась для него, глядя прямо в глаза, — мой безмолвный знак «да».

Он судорожно выдохнул, уткнулся лбом в мою щёку и прошептал:

— Прости меня…

И сразу же запечатлел поцелуй на моих губах — глубокий, требовательный, полный огня. Его бёдра двинулись вперёд, и больно-сладкое ощущение затопило меня, когда он лишил меня невинности.

Я выгнулась, вцепилась в его плечи, и беззвучный стон сорвался из груди. Он замер, крепко удерживая, будто боялся причинить ещё больше боли.

— Потерпи, — хрипло сказал он, целуя слёзы, что выступили у меня на глазах. — Сейчас станет легче.

Он не отпускал меня из поцелуя — мягко, горячо, жадно. Его губы словно забирали на себя мою боль, отвлекали от резкого, рвущего ощущения внутри.

Я дрожала, вцепившись в его плечи, а он всё ещё держал меня осторожно, почти неподвижно, пока боль понемногу не начала стихать. Его дыхание смешивалось с моим, и я чувствовала, как постепенно тело перестаёт сопротивляться — в нем распускается что-то новое, непривычное, тянущее.

Он заметил это — по моему дыханию, по тому, как я уже не отталкивала, а тянулась ближе. Его губы снова накрыли мои, но теперь поцелуй был иным: страстным, жадным, срывающим остатки сомнений.

И тогда он двинулся. Сначала медленно, будто проверяя каждую мою реакцию, каждое движение. Я застонала беззвучно, и этот стон был уже другим — в нём не было боли, только отклик.

Его толчки стали увереннее, ритм — глубже, сильнее. Боль растаяла, уступив место сладости, от которой голова кружилась. Моё тело само подстраивалось, я выгибалась навстречу, чувствуя, как с каждой секундой внизу живота загорается новый, яркий огонь.

Мы двигались вместе — в поцелуях, в дыхании, в этом новом ритме, который затягивал, растворял и делал нас единым целым.

Его движения становились всё увереннее, а мои — всё смелее. Каждый толчок отзывался внизу живота горячей волной, и я уже не могла оставаться неподвижной: бёдра сами тянулись навстречу, требовали большего.

Он ловил каждый мой отклик — то замедлялся, то снова ускорялся, будто изучал меня и наслаждался этим открытием. Его ладони скользили по моему телу, гладили бока, спину, снова возвращались к груди, сжимали её так, что я беззвучно стонала, выгибаясь под ним.

Поцелуи обрушивались один за другим — на губы, на шею, на ключицу. Он жадно дышал моим запахом, будто и сам не мог насытиться.

Я чувствовала, как его ладонь опускается ниже, к моему бедру, пальцы крепко удерживают, задавая ритм. И с каждой секундой наслаждение росло, распускалось, затягивало, и казалось, что мир сужается только до этого: до его тела, до его дыхания, до наших движений в унисон.

Ему было хорошо так же, как и мне — я видела это в его взгляде, в его сдержанных, хриплых стонах, в том, как он всё крепче прижимал меня к себе, будто боялся отпустить даже на миг.

Мы растворялись друг в друге, теряя время и пространство, оставаясь только здесь — в этом жаре, в этих ласках, в этом сладком безумии.

Его движения становились глубже, но не спешными. Он будто нарочно тянул каждую секунду, доводя меня до исступления — то замедлялся, заставляя меня извиваться и искать ритм, то снова толкал глубоко, так что я выгибалась, вцепившись в его плечи.

— Ты такая… — его слова тонули в поцелуях, в моих дрожащих губах, в беззвучных стонах. Он целовал меня снова и снова, жадно, будто утолял голод, который копил слишком долго.

Его ладони скользили по моему телу, то крепко сжимая бёдра, то лаская грудь, и всё это время он не выпускал меня из объятий, держал так, будто хотел слиться со мной навсегда.

Внизу живота нарастало тепло — медленно, тягуче, сладко. Каждое его движение, каждый поцелуй, каждый стон, сорвавшийся с его губ, раздувал этот огонь сильнее, пока я уже не могла дышать ровно.

— Катрина… — выдохнул он, и в голосе его звучала мольба и страсть одновременно.

Я выгнулась, отвечая ему, и тогда он ускорился — чуть резче, чуть требовательнее. Вся комната наполнилась нашим дыханием, шёпотом, тихими стонами. Я тянулась к нему, терялась в этом ритме, и вместе с ним поднималась выше и выше, пока всё тело не накрыло дрожью.

И в тот миг, когда наслаждение взорвалось, вспыхнула магия. Она пронзила нас обоих — белый свет разлился по телу Коула, и на его коже, у сердца, распустился цветок, сияющий меткой.

Глава 22

Он тоже заметил это — глаза расширились, дыхание сбилось.

Он ещё раз поцеловал меня — жадно, будто хотел утонуть в моих губах. А потом отстранился, тяжело дыша, и сел рядом. Его взгляд упал на грудь, туда, где на коже светился распустившийся цветок, сияющая метка.

Я заметила, как он напрягся, лицо побледнело. Он провёл пальцами по узору, словно не веря, что он реален. Потом поднял глаза на меня.

— Этого не может быть, — прошептал он, и в голосе слышалась паника. — Нет… пожалуйста… этого просто не может быть.

Я растерянно смотрела на него, пытаясь понять, что именно произошло. Моё тело ещё дрожало от близости, но его слова холодом разливались внутри.

Коул протянул ко мне руки, погладил мою щёку, плечо, талию, будто хотел убедиться, что я здесь, живая. Его прикосновения были невероятно нежными — в них не осталось ни страсти, ни жадности, только трепет и боль.

Он понял, что я хочу знать, что именно произошло, и, тяжело выдохнув, сказал: — Ты моя предначертанная.

Его губы снова накрыли мои, но поцелуй был коротким, почти отчаянным.

— А судьба… — продолжил он, закрывая глаза, — решила, что чудовище должно убить свою пару.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Предначертанная? Это что вообще значит?

Как можно записать одну несчастную девушку сразу во все списки? Сначала — переселение душ, потом — жертва чудовищам, а теперь ещё и «предначертанная» странному мужчине, который называет себя чудовищем.

Чудовище… Пока что худший его поступок — это украденная у меня кастрюля с макаронами. Да и то, он потом помогал готовить и смеялся, как нормальный человек.

Я прикусила губу, пытаясь хотя бы в мыслях собрать всё это в одну картину. Но вместо картины получалась абракадабра. Всё слишком запутано, слишком абсурдно.

Мне хотелось закричать: объясни! расскажи! что происходит?! Но я даже слова вымолвить не могла. Только глаза — широко раскрытые, растерянные.

Коул