Душа на замену - Рада Теплинская
Затем Лиссия достала пару таких же поношенных балеток, и я всунула в них ноги. Подойдя к зеркалу, я посмотрела на своё отражение. Это было странное зрелище. Хотя зелёный цвет ткани не очень подходил к моему слегка желтоватому оттенку кожи, подчёркивая признаки затяжной болезни, я не могла отрицать, что выглядела… на удивление мило, почти симпатично.
Но больше всего меня смущал мой возраст. Я ни в коем случае не выглядела на те двадцать пять лет, которые, как я знала, были моим истинным возрастом, даже с учётом моей привычной реальности.
Было ли это связано с увеличенной продолжительностью жизни драконов, как подсказывали мои обрывочные воспоминания? Или с скудным питанием до болезни, усугублённым самой болезнью? Ответ оставался неуловимым, это была загадка, которую ещё предстояло разгадать. Если сильно напрячь воображение, можно было бы предположить, что мне шестнадцать, может быть, семнадцать в удачный день, но не больше.
Задумчивая, почти меланхоличная улыбка коснулась моих губ, когда я встретилась взглядом с собой в зеркале, а затем с Лиссией. Сделав глубокий решительный вдох, который, казалось, собрал воедино все мои разрозненные крупицы храбрости, я молча кивнула в знак прощания. Не было смысла медлить, не было смысла прятаться от неизбежного. Информация была моей единственной валютой, моим единственным оружием, и чтобы получить её, мне нужно было собраться с духом, выйти из этой комнаты и отправиться в неизвестность, какие бы испытания меня ни ждали.
12
Я шла за своим опекуном, внушительным, сильным мужчиной, по извилистым, бесконечным коридорам дома, который с первого взгляда поражал своим видом. Это было не просто дворянское поместье, а скорее тщательно скрываемый от посторонних глаз мини-дворец, пропитанный духом древности и величественной тайны. Над нами высоко вздымались сводчатые потолки, украшенные потускневшими, но всё ещё восхитительными фресками. Их некогда яркие краски за века потускнели, превратившись в благородную патину, но искусные сюжеты и тонкость работы по-прежнему завораживали, уходя куда-то вверх и растворяясь в полумраке, словно в бездонном небе.
Стены были обтянуты тяжёлыми штофными обоями, расписанными замысловатыми, почти гипнотическими узорами, которые, казалось, вибрировали от невысказанных тайн, бережно хранимых этими стенами. Каждый завиток, каждый узор намекал на забытые истории и ушедшие эпохи. Под ногами, отполированный до зеркального блеска паркет отражал неяркий рассеянный свет, проникавший сквозь узкие высокие окна, почти не освещая, а скорее обозначая путь. Я изо всех сил старалась не выдать своего девичьего, почти детского удивления, крепко сцепив руки за спиной и заставляя себя смотреть только вперёд, притворяясь, будто подобная роскошь для меня — обычное, ничем не примечательное дело. Но внутри меня всё трепетало от неистового любопытства. Я отчаянно надеялась, что за те пять месяцев, что мне отведены на пребывание здесь, у меня будет достаточно времени, чтобы спокойно, без спешки изучить каждый уголок этого необычного, загадочного места.
На всём пути к библиотеке нам не встретилось ни души.
Коридоры тянулись бесконечно, казалось, с неестественной, почти неземной грандиозностью, словно они были созданы не человеческой рукой, а каким-то высшим разумом. Царившая здесь тишина была настолько полной, настолько всепоглощающей, что заглушала даже шаги моего весьма крупного опекуна, превращая их в едва различимый шёпот.
Эта оглушительная тишина невольно заставила меня задаться вопросом: была ли это тщательно оберегаемая тайна, из-за которой слугам строго-настрого запрещалось появляться в этих коридорах, или же их осталось так мало, что дом просто опустел? Второе пугало даже больше: мы вдвоём, затерянные в этом огромном, величественном, но безмолвном пространстве, казались ничтожными песчинками.
Когда опекун наконец распахнул тяжёлые, искусно украшенные двери, ведущие в библиотеку, я, как ни старалась, не смогла сдержать восторженного, почти благоговейного вздоха, который прозвучал просто оглушительно. Он вырвался из моей груди, словно воздух, который я и не собиралась задерживать, и был подобен благоговейному выдоху перед святыней.
Огромное, кажется, необъятное помещение было по большей части заставлено высокими, уходящими прямо в потолок стеллажами, до краёв заполненными тысячами, если не десятками тысяч книг. Это было поистине книжное море, простиравшееся до самого горизонта. Воздух здесь был густым, плотным, пропитанным терпким, пьянящим ароматом старой бумаги, выделанной кожи и чего-то ещё неуловимого — возможно, самой сути древних знаний, витающей между корешками и страницами. Это было убежище, настоящее царство, построенное из кожи, бумаги и забытых историй, место, где время, казалось, остановилось.
Остановившись на пороге, я благоговейно любовалась этим поистине грандиозным зрелищем. Моим глазам требовалось время, чтобы охватить всё богатство этого места, погрузиться в его атмосферу. Поэтому я не сразу заметила фигуру, плавно поднявшуюся с глубокого кресла в дальнем углу комнаты и теперь с величественной неторопливостью направлявшуюся нам навстречу.
Он, как и мой опекун, был высок, строен и широкоплеч, а его осанка говорила о силе, уверенности и врождённом благородстве. Тёмные волосы, собранные в аккуратный низкий хвост, обрамляли волевое лицо с чёткими выразительными чертами. Карие глаза, казалось, проникали в самую душу, а чуть смуглая кожа и резкие, скульптурные черты лица заставили бы меня в моём мире сравнить его с испанцем или итальянцем, с их горделивой осанкой и жгучим взглядом. На вид ему было около тридцати лет, но во взгляде читалась мудрость, гораздо более древняя, словно он прожил не одну жизнь.
Его внимательный, пристальный взгляд оценивающе скользнул по мне сверху вниз, задержавшись на моих волосах, простой, неброской одежде и, наконец, на лице. И, к моему почти мгновенному разочарованию, судя по лёгкому, почти незаметному поджатию губ и выражению глаз, то, что он увидел, ему явно не понравилось. В его проницательных глазах мелькнуло что-то похожее на едва скрываемое неодобрение или даже лёгкое отвращение, а может быть, просто нетерпение из-за моего присутствия.
От такого неприкрытого недовольства и столь пристального, пронизывающего взгляда по моим щекам разлился странный, почти вызывающий румянец. Я прекрасно понимала, что вовсе не обязана ему нравиться — моя голова была занята куда более серьёзными и насущными проблемами, чем чужое мнение.
Однако, как и любой женщине, даже в такой ситуации мне хотелось видеть во взглядах мужчин, особенно таких приятных и симпатичных, как он, если не восхищение, то хотя бы минимальный интерес. Вместо этого я увидела едва скрываемое отторжение, и это было…
