Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Домна удивилась. Обычно холопы просто ждали приказа. А эта — предупредительна.
Марина ловко стянула с неё тяжеленный опашень, потом шубу. Дуняша подхватила ворох мехов, который весил килограммов десять. В избе сразу запахло мокрым мехом, дорогим ладаном и тяжелой розовой водой. Освобожденная от брони, Домна стала мягче. Она грузно опустилась на лавку в Красном углу, под иконы.
— Ну, удивляй, вдова, — выдохнула она, обмахиваясь платочком. — Чем мужа моего опоила, что он вторую ночь про твои «корни» бормочет?
Марина вернулась к печи.
— «Черное Солнце», боярыня. Специально для нежных натур.
Процесс приготовления был отработан. Сливки. Мед. Корень. Имбирь. Взбивание мутовкой. Но сегодня Марина добавила элемент шоу. Она поставила перед гостьями три чашки с густой пеной. Достала из кармашка мешочек с корицей, и щепотью, высоко подняв руку, посыпала коричневую пыль на белую пену. Корица попала на горячее. Аромат взорвался.
Он перебил запах ладана и духов. Это был запах уюта, праздника и детства.
Домна замерла. Её ноздри дрогнули. Она сделала глоток.
Свинцовая маска на лице дала трещину от широкой улыбки.
— Охти мне… — выдохнула она. — Пряник. Жидкий, горячий пряник… Девки, пейте! Это ж блаженство!
Через пять минут чопорность исчезла.
Языки, смазанные сливочным маслом и сахаром, развязались.
— А мой-то, ирод, вчера опять тулуп пропил… — начала одна приживалка.
— А я ему говорю: мне жемчуг нужен на кику, перед людьми стыдно! А он — «дорого»! А сам стерлядь жрет… — подхватила Домна, заедая горе «крошевом».
Они забыли про Марину. Они забыли, где находятся. Они просто сидели в тепле, пили вкусное и жаловались.
Марина, протирая чашки, слушала.
В голове щелкнуло.
«Это не просто кофейня. Это „Третье место“. Дом — это быт и муж-тиран. Церковь — это страх Божий. А здесь — территория свободы. Первый женский клуб на Руси. Входной билет — цена чашки».
— Дуняша, — шепнула она. — Пеки оладьи. Быстро. У нас тут заседание клуба «Отчаянные боярыни». Они отсюда до вечера не уйдут.
Глава 2.6
Первые клиенты
В избе стоял гул, словно в потревоженном улье. Три женщины за разговором шума производили больше, чем дружина на привале.
Распаренный цикорий развязал языки почище хмельного меда.
— И я ему говорю: «Никифор, душегуб, почто приказчика плетьми выдрал? Грех ведь в пост!». А он мне: «Цыц, баба! Не твоего ума дело, знай свой шесток!». И дверью — хрясь! Так, что образа в красном углу дрогнули, — жаловалась Домна, утирая слезу, проторившую дорожку в густом слое белил. — Нету ладу в семье, девки. Зверь лютый, а не мужик. Со свету сживет…
Марина поставила на стол деревянное блюдо.
На нем горкой лежали не оладьи (слишком просто для «столичной штучки»), а сухарики.
Она взяла вчерашний калач, нарезала его мелкими кубиками да обжарила в масле с капелькой меда и крупной солью.
— Угощайтесь, боярыни. «Златые крошева». Хрустят звонко, а во рту тают.
Домна Евстигнеевна машинально закинула кубик в рот.
Хруст!
Соленое и сладкое сошлись в одном вкусе. Диковинка!
— Ммм… — промычала она, жмурясь. — И правда златые. Сладко… а потом солоно. Как жизнь наша.
Марина присела на край лавки. Близко, по-сестрински. Сменила тон с хозяйского на доверительный.
— Домна Евстигнеевна, — сказала она мягко, но так, что гул за столом стих. — А ты попробуй иначе. Мужик — он ведь как медведь лесной. На рожон с рогатиной попрешь — задерет. А ты ему медку поднеси.
— Чего? — купеческая жена перестала жевать. — Какого медку?
— Ласки, — Марина прищурилась. — Вот придет он сегодня черный, злой. А ты не пили, не перечь. Ты ему в ноги поклонись да скажи: «Никифор Свет-Силыч, умаялся, поди, кормилец наш? Заботы тебя грызут, а ты нас бережешь».
Марина подвинула блюдо ближе к гостье.
— И кружечку «Черного Солнца» ему поднеси, горячую. И «крошева» эти. Пусть поест, дух переведет. А вот когда он размякнет, когда сытость по жилам пойдет — тогда и проси свой жемчуг.
Она чуть наклонилась к уху купчихи:
— Сытый зверь не кусается. Не кнутом его бери, матушка, а пряником. Это наука тонкая, но верная.
Домна замерла с сухариком у рта. В её глазах мелькнула работа мысли — она словно прикидывала барыш с новой сделки.
— Думаешь… сработает? Он ведь у меня крутого нрава.
— Зуб даю, — кивнула Марина. — А если завтра придешь и скажешь, что не вышло — я тебе туес меда даром отдам. В убыток себе.
Домна расплылась в широкой, масленой улыбке. Ей дали в руки оружие против мужниной тирании, да еще и такое вкусное.
— Ушлая ты девка, Марина, — протянула она с уважением. — Ох, ушлая. Хоть и нездешняя.
В этот момент уют «бабьего царства» лопнул.
Дверь распахнулась не так, как при Глебе (ударом сапога), и не так, как при купцах (шумно и размашисто).
Она отворилась медленно, но с такой тяжелой, давящей силой, словно за ней стояла не плоть, а рок.
В избу ворвался клуб морозного пара, а с ним вошло нечто темное.
На пороге стоял монах.
Высокий, сухой, как старое, обожженное молнией дерево. Черная ряса висела на нем, как саван. На впалой груди тускло блестел массивный чугунный крест — не украшение, а верига. Лицо аскета напоминало лик с древней, потемневшей иконы: ввалившиеся щеки, жидкая борода клинышком и глаза — горящие темным, фанатичным огнем.
От него пахло воском, старым ладаном и нетерпимостью.
Отец Варлаам.
Местный ревнитель благочестия. Гроза грешников, бич веселья и кошмар любой молодухи.
В избе мгновенно стало тихо, как в склепе. Домна поперхнулась сладкой пеной и вжалась в угол, закрываясь широким рукавом. Приживалки слились со бревенчатой стеной, пытаясь стать невидимыми.
Варлаам обвел избу тяжелым, колючим взглядом.
Он увидел чистый, «не по чину» выметенный пол. Увидел раскрасневшихся, довольных баб. Увидел кружки с белой шапкой пены.
Его тонкие ноздри раздулись, втягивая предательский, пряный дух корицы и женского счастья.
— Изыди, сатана, — прошипел он. Голос был тихим, скрипучим, как несмазанная петля виселицы, но резал уши больнее крика.
Он поднял костлявую руку, указывая перстом на Марину.
— Вот, значит, где гнездо…
Он шагнул внутрь. Снег таял грязными лужами на его стоптанных лаптях.
— Слышал я, завелась в городе скверна. Вдова пришлая. Людей дурманит. Зельем черным поит. Баб с пути истинного сбивает, в блуд мысленный вводит.
Он подошел к столу. Ткнул грязным, узловатым пальцем в сторону кружки Домны.
— Что это? Кровь младенцев? Или отвар белладонны, чтоб плоть тешить?
Домна затряслась всем своим монументальным телом.
— О-отче… Не губи… Это сбитень… просто корень…
— Молчать! — рявкнул Варлаам так, что пламя лучины
