Шлейф сандала - Анна Лерн
И тут я заметила в полумраке комнаты темный силуэт, сидящий на диване. От него веяло такой пустотой и страданием, что у меня больно кольнуло внутри. Этот человек… я знала его… Махмуд!
— Послушай меня. Тебе нужно прекратить думать об Ольге. Так нельзя! Ты это понимаешь?!
Знакомый голос раздался позади меня, и я резко обернулась. Тренер Махмуда Гаджи Алиевич! Он прошел мимо меня, будто не замечая, после чего опустился на диван рядом с моим бывшим возлюбленным.
— Ты ни в чем не виноват! Ольга упала сама! Это подтвердили свидетели! Сколько уже можно?!
— Я виноват, что испортил ей жизнь… Мне нужно было оставить ее в покое! Она умерла из-за меня! — это был не голос, а рык больного животного. — Зачем?! Зачем я пошел к ней в тот день?! Ольга осталась бы жива!
— Так бывает… Разве ты мог предположить, что ваш разговор закончится таким трагичным образом? — Гаджи Алиевич обнял его за плечи. — Хватит терзать себя. Нужно жить дальше. Возьми себя в руки, ты ведь мужчина! У тебя есть жена и скоро родится ребенок!
Я слушала их разговор и не понимала, о чем они толкуют. Мужчины не видят меня, потому что я умерла?
И тут в голове ярким всполохом пронеслись воспоминания. Это было похоже на то, будто меня кто-то ударил в затылок.
Вот Махмуд, доказывающий в своей грубоватой манере, что я все равно остаюсь его женщиной, и никакая женитьба этого не изменит. Мы выясняем отношения, я выталкиваю его из квартиры. На лестнице испуганно застыла молоденькая соседка с верхнего этажа, за ней пожилая учительница Надежда Алексеевна.
— Извините! — говорю я им, а потом закрываю дверь, не слушая гневных речей Махмуда.
В душе все клокотало от гнева, руки тряслись от желания свернуть ему шею. И тут мой взгляд падает на букет шикарных роз, оставленных им на тумбочке. Схватив его, я снова выскочила в подъезд, желая швырнуть цветы в лицо бывшего. Он уже спустился на один пролет ниже, и я побежала за ним, не обращая внимания на соседок. На ступеньке лежала обертка от шоколадки, и гладкая подошва домашних тапочек заскользила по ней. Последнее, что я увидела: как из-за железных прутьев перил на меня смотрят полные ужаса глаза Махмуда. Боль в голове разлилась нестерпимым жаром, а потом навалилась темнота.
— Соберись! Соберись же, наконец! — ворвался в мои воспоминания твердый голос Гаджи Алиевича. — Ложись спать, а завтра начинай новую жизнь! Возвращайся, Махмуд! Иначе скоро будет поздно!
Он поднялся, прошел мимо меня, а через минуту в коридоре хлопнула входная дверь.
Я же не могла пошевелиться, оглушенная воспоминаниями. А еще той болью, которая исходила от большого мужчины. У меня не было к нему ненависти, я не желала ему зла… Скорее даже наоборот. Вот только зачем я здесь? А может…
Почувствовав непреодолимое желание оказаться рядом с Махмудом, я дернулась вперед, и мое невесомое тело понесло к нему, словно перышко.
Он вдруг поднял голову, всматриваясь в полумрак.
— Кто здесь?
Я протянула руку, чтобы коснуться его волос, и вдруг реально почувствовала их знакомую жесткость. Махмуд испуганно дернулся, а потом прошептал:
— Ольга? Это ты?
— Я. Ты слышишь меня? — мой голос звучал глухо, как будто издалека.
— О, Аллах! — он упал на колени, закрыв лицо руками. — Я схожу с ума!
— Живи… Махмуд, я хочу, чтобы ты жил. Радуйся, дыши полной грудью, люби… А у меня все хорошо…
— Прости меня! — зарыдал он, не поднимая головы. — Прости меня!
— Я прощаю. Прощаю… — сквозь слезы ответила я. — Обещай мне, что станешь хорошим отцом и мужем.
— Обещаю… Обещаю… щаю… щаю-ю-ю…
Его голос стал пропадать в шуме, похожем на воющую метель, а меня словно засосало в огромную трубу. Я летела в жутком темном холоде, глядя, как перед глазами проносятся то ли звезды, то ли такие же такие души-странники. Но мне было спокойно. Я возвращалась…
Из ледяного небытия меня выдернул вполне себе реальный шелест и тихое причмокивание. По телу разливалось тепло, изгоняя холод, в нос ударил аромат хвои.
Открыв глаза, я заметила, что под елкой кто-то копошится. Детское сопение было наполнено таким блаженством, что мои губы растянулись в улыбке. Осторожно опустившись на колени, я заглянула под хвойные лапы. Машутка лежала на полу и с наслаждением ела конфеты, которые сняла с елки.
— Мамуся? — малышка взмахнула длинными ресницами, облизывая «шоколадные» губы. — Ты не спишь?
— Пустишь к себе? — я легла рядом, и тут же мой рот оказался полон конфет.
— Мы набьем обертки ватой, — прошептала Машутка, размазывая пальцем по моему лицу шоколад. — Никто не узнает, что мы съели какавный конфект. А потом скажем, что это Букачка[34] съел! Он ведь очень противный!
— Согласна, — шепнула я в ответ. Моя душа пела от счастья. Я закрыла за собой все двери.
…Всегда найдется женская рука,
чтобы она, прохладна и легка,
жалея и немножечко любя,
как брата, успокоила тебя.
Всегда найдется женское плечо,
чтобы в него дышал ты горячо,
припав к нему беспутной головой,
ему доверив сон мятежный свой.
Всегда найдутся женские глаза,
чтобы они, всю боль твою глуша,
а если и не всю, то часть ее,
увидели страдание твое.
Но есть такая женская рука,
которая особенно сладка,
когда она измученного лба касается,
как вечность и судьба…[35]
Глава 122
В Рождественский сочельник снег шел с самого утра. Снежинки медленно танцевали за окном, заряжая всех праздничным настроением. Дети не стали сидеть дома, а помчались на каток, привязав чуть ниже поясницы маленькие подушечки. Его сделал для них Селиван, залив водой пятачок на соседнем участке. Прохор вызвался учить Машутку кататься на коньках, которые им подарил Давид, и их веселые визги были слышны даже дома.
Из кухни неслись запахи готовящихся праздничных блюд, смех Евдокии, рассказывающей Прасковье какую-то веселую историю, а еще сладкий аромат сбитня. Его варила Акулинка на душистых травах, приговаривая:
— Сбитень сладкий на
