Истинная вождя нарксов - Харпер Смит
Ее уши были маленькими и закругленными, без острых кончиков, как у женщин его рода. Ее тело было лишено защитной мышечной массы, лишено сильных, упругих изгибов, привычных его глазу. Она была хрупкой и нежной.
Его инстинкт самца, жаждущего обладания, отступил, затопленный более древним, более глубинным инстинктом. Инстинктом защитника. Он нашел свою пару. И она была ранена, страдала. Его гордыня, уязвленная ее страхом, его сексуальное желание — все это стало пылью перед простой необходимостью: она должна выжить.
Под утро жар начал спадать. Ее дыхание стало ровнее, тело перестало так сильно метаться. Она утихла, погрузившись в более спокойный сон, ее лицо наконец расслабилось.
Дарахо откинулся на пятки, выдохнув. Усталость навалилась на него всей своей тяжестью, но тревога отступила, сменившись глухой, изматывающей усталостью. Он растянулся рядом с ней на шкурах, осторожно, чтобы не потревожить.
Дарахо не обнимал ее, но лег достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от нее тепло, теперь уже не такое обжигающее, и ее слабый, ровный выдох.
Он смотрел в темноту на свод хижины и слушал ее дыхание. Его к’тари. И пока он дышит, он не позволит ничему и никому причинить ей вред. Ни чужим тварям, ни опасностям джунглей, ни даже его собственному необузданному желанию. Сначала она должна быть целой. Должна быть здорова. Должна… перестать бояться.
И с этой мыслью, тяжелой, как обет, данный предкам, Дарахо наконец позволил сну унести его, положив руку на рукоять ножа, все еще лежащего рядом — тот самый белый нож, который она прятала под шкурой. Он заметил его сразу, когда вошел. Но сейчас это не имело значения.
Глава 10. Аиша
Аишу разбудило урчание в животе. Она прижала к нему ладонь и прислушалась к ощущениям в остальном теле. Жар, боль и кошмары отступили, оставив после себя только небольшую слабость.
В хижине было прохладно и тихо, только над очагом слабо потрескивали угли и что-то постукивало. Аиша осторожно повернула голову.
Дарахо сидел на корточках у очага, спиной к ней, что-то помешивая в глиняном горшке. Его спина, широкая и покрытая шрамами и голубыми узорами, была напряжена, будто он чувствовал ее пробуждение. Он медленно обернулся.
Его янтарные глаза встретились с ее. В них не было той дикой ярости или всепоглощающего желания, которое она видела в лесу, только усталость, глубокая и настороженность. Он смотрел на нее, как на дикое, пугливое животное, которое может шарахнуться от резкого движения.
Дарахо медленно, демонстративно показал ей горшок, затем деревянную миску. Он приготовил еду для нее.
А что, если это яд? Или снотворное? Но ее тело, измученное болезнью, кричало о другом. Слюна предательски наполнила рот от пряного, мясного запаха. Голод был сильнее страха.
Дарахо, видя ее нерешительность, отодвинулся подальше, к самой стене, и поставил миску на пол между ними. Затем достал еще несколько — с какими-то вареными кореньями, с ягодами странного красного цвета и серыми лепешками. Он жестом пригласил ее, а сам отвел взгляд, уставившись в угол, давая ей пространство.
Аиша, дрожа от слабости и внутренней борьбы, пересела поближе к очагу и взяла миску. Она отломила кусочек лепешки, медленно поднесла ко рту. Она пахла хлебом, а вот вкус был нейтральным, чуть землистым.
Аиша заставила себя проглотить, несмотря на сомнения. Желудок отозвался жгучим спазмом благодарности. Дальше она ела уже жадно, почти не разбирая, зачерпывая тушеное мясо и коренья руками. Это было невероятно вкусно, сытно, по-земному. У мяса был более насыщенный вкус, похожий на говядину, а коренья напомнили ей батат и сельдерей.
Она чувствовала на себе его взгляд. Когда она подняла глаза, он быстро отвернулся, но уголок его рта дернулся вверх — почти улыбка. Он был доволен, что она ест.
Так начались ее дни в плену. Лихорадка больше не возвращалась, но слабость оставалась. Дарахо приходил и уходил. Он приносил еду, воду, свежие шкуры. Он не пытался прикоснуться к ней. Даже когда перевязывал ее лодыжку (он принес какую-то липкую, пахнущую травами пасту и бинты из мягкой кожи), его прикосновения были безлично-деловыми, быстрыми.
На ее коже не было грязи и крови, значит пока она была без сознания он успел ее помыть, от мысли как его руки бродили по ее телу нахлынул жар.
Но она видела его взгляд. Когда он думал, что она не смотрит, его глаза пожирали ее. Они скользили по ее фигуре, останавливались на губах, на изгибе шеи, на бедрах под тонким платьем, которой ей выдал взамен порванной одежды, . В них читалось то самое дикое желание, которое так ее пугало и… волновало. Он сдерживался, но она боялась, что его терпение скоро кончится. И что-то внутри нее, в самом дальнем уголке хотело, чтобы он сорвался.
Ночью она видела сны о нем. Яркие, постыдные, от которых она просыпалась жадно глотая воздух и сжимая бедра. Пульсацией между ними была такой сильной, что ей хотелось плакать от стыда и неудовлетворенности.
Во снах она ощущала его руки, его тело, его губы на каждом сантиметре своего тела. В них он не останавливался. И она, во сне, не хотела, чтобы он останавливался.
За это желание ее душила вина. Каждую свободную минуту она думала о девчонках. О Лиме, Саре, всех остальных. Где они? Живы ли? Она пожертвовала собой, но теперь, сидя в относительной безопасности, согретая и накормленная, она чувствовала себя предательницей. Она должна что-то делать! Но что? Сбежать с больной ногой. Это было самоубийство. Но и сидеть здесь, пока ее подруги, возможно, умирают…
Этот внутренний раздор, эта смесь страха, вины и подавленного желания, сводили ее с ума.
Прошло несколько дней. Лодыжка почти перестала болеть. Дарахо уходил рано утром и возвращался поздно, пахнущий лесом, потом и иногда — чужим, металлическим запахом, который она помнила с корабля. Он занимался делами племени, поисками. Он спал в углу хижины, не пытаясь к ней прикоснуться. Напряжение между ними росло, становилось почти осязаемым, как гроза перед дождем.
Он больше не пытался с ней заговорить и кроме него других людей из племени она не видела. Должно быть ей в сонном бреду просто показалось, что она начала понимать их речь. Попробовать заговорить с Дарахо первой было страшно. Что если она скажет что-то не то? Спровоцирует его?
В хижине было все одно небольшое окно. Каждый раз когда заходило солнце,
