Измена. Право на любовь - Катя Лебедева

— Значит так, ты сейчас успокоишься, возьмешь себя в руки, и забудешь о том, что увидела. Это все, — обводит взглядом разбросанные снимки, — не имеет значения. Ты моя жена, Соня. В моем сердце только ты, а это так, пустяк, о котором помнить нет смысла.

Глава 2

Соня

Нет смысла помнить?

Пустяк?

Он издевается надо мной?

Это не пустяк, это ужасное предательство. Удар в самое сердце. Он даже не отпирается, не говорит, что это подстава, монтаж или что-то в этом роде. Он признает вот так легко, а я с ужасом понимаю, что жду любой лжи, что готова поверить во что угодно, лишь бы не принимать жестокую реальность.

Не могу поверить и принять тот факт, что это конец. Слезы новой волной катятся из глаз, обжигая кожу. Невольно хочу обнять живот, желая защитить малыша от этого кошмара, но вовремя себя одергиваю. Не хочу, чтобы он заметил, догадался.

— Пустяк? Она ждет о тебя ребенка! — срываюсь на истеричный крик, самой от себя противно становится, но мне ужасно больно.

— Соня, прекрати эту истерику. У нас годовщина, и вот это не испортит нам праздник, — муж подходит ко мне вплотную и берет за плечи.

Такая привычная сильная аккуратная хватка, которую раньше обожала, сейчас обжигает, прожигает до кости.

— Как ты мог, Макс? Как? Ты ведь только мне это говорил. Почему ты сказал это ей? — не слушаю его, продолжаю плакать и кричать, захлебываясь в слезах и словах.

— Немедленно успокойся, Соня, — немного встряхивая меня, говорит муж, а я упрямо мотаю головой.

Не могу прекратить. Не хочу. Мне важно услышать ответ на этот вопрос. Жизненно необходимо. Кажется, что умру, если не получу ответа.

— Соня, — рычит муж, чем доводит меня до ручки.

— Нет. Ответь! У вас получилось создать продолжение вашей любви. Так она написала! За что ты так со мной? Это были наши слова, наша фраза, Макс. Наша! — захлебываюсь словами, реву не таясь, и плевать, что под глазами круги, как у панды.

Мне все равно на то, как я выгляжу в эту минуту. Мне куда важнее понять, что с нами стало. Только Макс не настроен разговор, у него другие планы. Это видно по глазам. Они наполняются яростью, но не на меня, на нее, на девушку со снимка.

— Ты решила сама себе испортить праздник? — вместо ответа, задает вопрос, который заставляет меня открыть рот в удивлении.

— Максим, не переводи разговор на другую тему. Ты говорил так про нас, что наш ребенок будет продолжением нашей любви. Ты никогда не говорил, что у нас будут дети, ты всегда говорил, что у нас будет несколько продолжений нашей любви.

Закусываю губы до крови, потому что сложно сдерживать эмоции.

— И ты никогда не говорил так про детей наших друзей. Твоя любовница не могла из ниоткуда взять эту фразу. Ты ей так сказал. Ты! — снова кричу, да еще так громко, что сама от него глохну. — Иначе бы она не узнала. Значит, ты с ней строил планы на будущее.

Муж закатывает глаза. Вижу, что он устал вне дома, но я тоже устала. И если его усталость физическая, то моя моральная, и она не идет ни в какое сравнение с его.

— А раз строил с ней планы, значит, все, наша совместная жизнь закончилась. Наше счастье ушло. Так о каком празднике ты сейчас говоришь? О какой годовщине?

— Понятно, — тяжело вздохнув, разговаривает сам с собой, наклоняется, сгребает все снимки в охапку, и даже не смотрит на них, и потом, схватив цветы, выходит из комнаты.

— Максим, ответь мне, — кричу ему в спину, подрываюсь с места и иду за ним.

Вот что ему понятно, что?

— Максим, пожалуйста, ответь. Я ведь человек, а не животное, которому можно вот так бросить подачку и уйти, — догоняю его в кухне и смотрю на то, как открыв дверцу гарнитура, довольно грубо запихивает цветы в ведро и сверху прижимает их снимками.

Обнимаю себя руками, стоя в дверном проеме, смотрю на все это действо, на накрытый стол, на зажженные свечи, красивую сервировку, которую успела сделать воодушевленная его сюрпризом, и сейчас это все отравляет приглушенный свет и романтическая обстановка. В носу зудит от сдерживаемых слез.

— Садись за стол, будем ужинать, — повернувшись ко мне, муж идет к столу и подходит к моему стулу, отодвигает его, как бы приглашая сесть.

Мотаю головой и даже делаю шаг назад, показывая, что мне это не нужно. Я возвращаюсь в гостиную, где горит свет, в котором остались нерешенные вопросы. Я не зайду туда, где царит умершее счастье.

Неужели он думает, что все можно вот так просто решить, выбросив цветы и фото в мусорку? Нет, так не бывает. Не бывает.

— Соня, не зли меня. Я тебе сказал, в том, что произошло, нет никакой проблемы. Садись и давай уже отпразднуем нашу годовщину. Я тебе в последний раз повторяю. Вот это, — и показывает рукой в сторону урны, — то, что вообще тебя не касается, то, что тебя не побеспокоит, и то, что является самым настоящим пустяком.

Он отходит от стола, идет ко мне, а я прячусь, и так мы оказываемся снова в гостиной. Смотрю в его такие родные глаза, и мне больно.

Хочу не видеть, не слышать, не знать его, и в то же время хочу услышать, что это все розыгрыш, шутка, что он просто неудачно пошутил. Вот только все, что происходит, говорит мне о том, что у него действительно есть любовница, и она беременна. Это не ложь.

— Нет смысла обращать внимание на то, что совсем скоро у тебя появится ребенок, и я буду делить тебя с другими? Что стану тварью, которая лишает счастья отцовства? Я не могу на это не обращать внимания, Макс. Давай разведемся, я тебя прошу. Уходи, уходи, я не верю в твою любовь, не верю. Ты... Ты предал меня. Мы уже не семья.

— Прекрати эту агонию, совенок. Я люблю только тебя, а Регина, — так вот как ее зовут. Красивое имя, сильное, яркое, не то что мое. — Это пустяк. А ребенок — это пыль. Все ясно? Моей женой будешь только ты, и дети будут только от тебя.

Хватаюсь за голову руками, веду себя, как ребенок, но не могу принять его слова за правду, потому что они ужасны, они жестоки, они бесчеловечны.

— А сейчас мы идем праздновать.

Муж преодолевает те несколько шагов так быстро,